Антипапы. Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана - Марио Приньяно
В начале III века христиане составляли одну десятую всего населения империи. Их церкви, безусловно, были самыми упорядоченными и хорошо управляемыми среди всех существующих религиозных организаций. Многие из них являлись довольно состоятельными и принадлежали к высшим социальным классам. Уничтожить их стало непосильной задачей. Это понимал уже император Галерий и потому издал Эдикт о веротерпимости в 311 году. Но самым ловким из всех был Константин. Как отмечал Амброджо Пьяццони в своей «Истории избрания пап» (Storia delle elezioni pontificie), в интересах христианского императора было, прежде всего, «разрешить ее [Римской церкви] деятельность, чтобы получить от нее поддержку, но особенно — чтобы контролировать ее наиболее возможным прямым образом»[40]. Так родился знаменитый Миланский эдикт 313 года, который впервые среди разрешенных религий перечислил и христианскую. Тем самым было создано смешение политических и религиозных властей, которое до той поры христианство никогда не испытывало. Абсолютно уникальный случай. Константин, политический и военный глава империи, был также и великим понтификом, то есть высшей религиозной властью. Среди прочего, он был уполномочен созывать советы и являлся как бы высшей инстанцией, к которой следовало обращаться в случае споров между поместными церквями.
Но титул папы не исчез. Между ним и императором, между папством и империей началось тысячелетнее сосуществование, знавшее взлеты и падения, но способное, как показало время, выдержать все испытания так, как в IV веке никто даже не мог себе представить.
Неудобный союзник
Первый папа, который испытал на себе, что значит быть приближенным к императору, был Либерий. Его избрание произошло в 352 году. Прошло почти 30 лет с Никейского собора[41] (на месте современного турецкого города Изник), была осуждена арианская ересь, отрицавшая божественную природу Иисуса и, следовательно, его единосущность с Отцом. Но движение ариан не утратило своей силы и продолжало набирать себе новообращенных повсеместно, особенно на Востоке, где царствовал Констанций II[42], один из сыновей Константина. Западной частью управлял другой император — Констант. Констанций II принял арианство по причинам, не имевшим ничего общего с богословием — только с политикой, и, когда умер Констант, убедился, что союз Запада и Востока должен состояться через единство христианского учения, которым, однако, не могло быть арианство, которое он исповедовал.
На своем пути, однако, Констанций II встретил епископа из Александрии, Афанасия Великого, поборника антиарианства, которого решительно защищал Либерий во имя каноничности решений, принятых в Никее. Дискредитировать Афанасия и нейтрализовать папу, который его защищает, стало навязчивой идеей императора. Чтобы достичь этой цели после проведения двух синодов и бесконечных дискуссий, он арестовал Либерия, перевез в Милан, где его низложили на очередном соборе и отправили в ссылку в Берое во Фракии. Здесь Либерий, наконец, уступил и подписал Символ веры с умеренно проарианской позицией. Затем он вернулся в Рим. Казалось, что даже сам Констанций не возражал, что все решилось. Однако возникла проблема: за это время на место Либерия император избрал некого Феликса. В итоге Святой Престол оказался занят. Впрочем, даже если низложение Либерия кажется нам несправедливым, «необходимо помнить, что формально оно было законным», как напоминает Эмануэла Принцивалли, «учитывая, что Миланский собор можно считать вселенским, поскольку он был созван императором, а отказ Либерия подписать решение привел к низложению и ссылке»[43]. Добавим к этому, что Феликс не был совсем уж посторонним: он служил архидиаконом Римской церкви, и римляне уважали его так же, как и Либерия, на чьей стороне находилась значительная часть христиан из «хорошего общества» во главе с матронами. Что было делать? Констанций решил просто: пусть правят вместе. Это могло бы быть гениальным решением, но, согласно историку Феодориту, римляне, «высмеяв письмо императора [в котором он объявлял о своей идее], все вместе провозгласили: „Один Бог, один Христос, один епископ“»[44]. Путаница разрешилась только со смертью Феликса в 365 году, на год раньше, чем умер его соперник.
В этом деле немаловажной деталью становится выражение «Папский престол», впервые использованное Либерием в письме к епископу Евсевию Верчелльскому[45]. Это не только знак возрастающего самосознания Римской церкви по отношению к другим поместным церквям, но это также показатель важности и престижа тех, кто отныне будет занимать Святой Престол. Постепенно престол святого Петра начинает становиться синонимом настоящей власти: очевидной и вожделенной. Неслучайно в последние десятилетия IV века городские префекты и высшая гражданская власть, в отсутствие императора, в большинстве своем были христианами. Сарказм Аммиана Марцеллина, языческого историка, никогда не испытывавшего нежных чувств к церковной иерархии, рисует нам изображение папы как одного из «счастливцев, обогатившихся от даров матрон, который передвигается на колеснице, изысканно одет и устраивает пиры, еще более роскошные, чем у самого императора»[46]. Учитывая воинственную антихристианскую позицию Марцеллина, не следует удивляться, что после случая с Феликсом новый епископ будет избран ценой умерших и раненых.
О кровавых столкновениях между Дамасием и Урсином среди прочих источников нам сообщает составленная к концу века богатая любопытными деталями анонимная хроника, однозначно выступающая на стороне Урсина[47]. В тексте можно найти информацию о том, что «святой народ, сохранивший верность Либерию», в день его смерти избрал Урсина в базилике Юлия (современная Санта-Мария-ин-Трастевере), в то время как за рекой в церкви Сан-Лоренцо-ин-Лучина некие неуточненные «клятвопреступники» избрали Дамасия, «разрушенного честолюбием», «всегда жаждавшего стать епископом». А далее наступил хаос.
Сторонники Дамасия напали на соперников, когда те еще пребывали в базилике Юлия, и учинили резню. После трех дней бесчинств Дамасий занял Латеранскую базилику, построенную по велению Константина и фактически уже ставшую символом епископской власти Рима, и там был рукоположен в епископы. Однако Урсин действовал быстрее. Его посвятили в сан в день избрания Дамасия. Но, как замечает Агостино Паравичини Бальяни, место тоже немаловажно[48], и, возможно, поэтому в глазах современников рукоположение Дамасия выглядело полностью законным. В этом были уверены и такие религиозные деятели, как Иероним Стридонский, секретарь папы Дамасия и автор так называемой Вульгаты — перевода Библии на латинский язык, которым в некоторой степени мы пользуемся до сих пор, а также выдающиеся епископы и богословы, такие как Руфин Аквилейский и особенно Амвросий Медиоланский, оказавший влияние на всю последующую в течение веков христианскую мысль.
Однако соперник Урсина не отступил. В течение следующих недель после двойного избрания происходит череда вооруженных нападений и кровавых схваток. Уже упомянутая урсинская хроника сообщает, что «Дамасий коварно взял в осаду Либерианскую базилику с помощью крестьян, гладиаторов, возничих и всего клира, вооруженного топорами, мечами и дубинами». В