Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Врёшь, — сказал я. — Я тебя как мага спрашиваю.

Я объяснил ему, что мы видели при закрытии Разрыва и что нашли после. Гнус только слабо улыбнулся.

— Я скажу, ваше благородие, только сперва оговорюсь, чтобы вы потом не спрашивали с меня лишнего, — произнёс он. — Я Адепт, и выше уже не поднимусь. Пространственную магию мне при академии не преподавали, потому что таких, как я, до неё не допускают. Всё, что я знаю, я знаю от чужих оберегов и от людей, которые рядом со мной этим занимались.

— Этого мне хватит, — сказал я.

— Тогда слушайте, — вздохнул Гнус и потер руки. — Перенос это всегда два конца. Тот, где стоишь ты, и тот, куда ты идёшь. Второй конец кто-то должен держать магией всё время, пока проход открыт. Если бы Ковен мог просто проделывать дыру в воздухе и уходить куда вздумается, они бы давно ходили так через горы и не возились ни с перевалами, ни с обозами.

Я молча слушал потихоньку распалявшегося Гнуса.

— И раз проход они держали долго, то точка эта у них обустроенная и с хорошим питанием, — Гнус поднял с земли прутик и провёл им две черты по грязи. — Дальше про колышки, которые вы привезли. Я их видел мельком у госпожи Агаты и, с вашего позволения, скажу, что контур такого рода ставят в одном случае: когда месту не доверяют.

— Поясни, — попросил я.

— Хороший маг, работая на крепком месте, ставит круг один раз и уходит. А если под ногами мана гуляет, то круг норовит расползтись, и его подпирают по кругу вот такими штырями, как подпирают забор, который валится, — он воткнул прутик в землю и отпустил, и прутик остался торчать косо. — Выходит, что ваш Пястов для них не идеален. Они с него работают, потому что там что-то есть, но место их не слушается.

Я вспомнил жестянку Серого с шестью точками аномалий и то, что третья в списке значилась непригодной для обычных работ.

— Закрыть такой проход снаружи можно? — спросил я.

— Нет, ваше благородие, — Гнус покачал головой. — А вот оборвать питание можно всегда. Всё, что жрёт ману, можно уморить голодом. Только для этого надо знать, чем именно оно кормится, а этого я вам не скажу.

Он подтянул к себе лейку магией и снова принялся за грядки.

— Зачем ты этим занимаешься? — спросил я, кивнув на огород. — Тебе никто не велел.

— Так ведь вдова, ваше благородие, мужа в прошлом году потеряла, а грядки сами себя не польют, — он пожал плечами. — Да и мне всё равно сидеть, пока нога не срастётся. А от сидения одна тоска.

Я только недолго посмотрел за тем, как трудится Гнус, а затем пошел обратно. Только обернулся напоследок. У края огорода, привалившись к забору, сидел мальчишка из Храбровки, тот самый, который не сказал ни слова за дорогу назад. Он смотрел, как лейка сама плывёт над грядками, и держался за забор обеими руками.

Гнус, не поворачивая головы, отвёл лейку чуть в сторону и качнул ею, чтобы струя прошла по воздуху дугой. Мальчишка, завидев такой трюк, слабо улыбнулся.

Я же оставил Гнуса одного. А к Хвату я заглянул как раз после.

Хвата все так же держали в подвале большого дома, за дверью с засовом, и с того разговора, когда он вздумал что-то требовать, прошло пять суток. Его не кормили, поили раз в три дня, и оба раза сторожа докладывали мне, что он пил долго и молчал.

Он сидел на соломе, привалившись спиной к стене, и подниматься не стал. Лицо у него осунулось так, что скулы выперли, и добротный кафтан с серебряной пряжкой висел на плечах чужой вещью. Но глаза у Хвата остались быстрыми.

— Пришёл посмеяться? — проговорил он.

— Ты хотел разговаривать на других условиях, — спокойно сказал я, — и я дал тебе время их обдумать.

— Хах, — Хват сглотнул и потёр ладонью горло. — Барон, я человек простой. Я понял, что ты меня голодом заморишь и не поморщишься, и что мои условия тебе поперёк горла. Значит, я их снимаю. Все, целиком.

— Нет, — покачал головой я. — Этого недостаточно.

Я развернулся и зашагал к выходу.

— Барон, погоди! — раздался сухой крик из-за спины. — Погоди, прошу!

Я замер.

— Одно прошу, — просипел Хват. — Жизнь сохрани. Не вешай и не отдавай имперским псам, потому что от них мне одна дорога — на верёвку, а у тебя я хоть на соломе, да дышу.

Я развернулся, шагнул вперед и сел на корточки напротив.

— Жизнь ты получишь, если то, что ты скажешь, стоит того, — сказал я. — Начинай говорить, и советую начать с Тарусина.

Хват облизнул пересохшие губы.

— Я его не видел никогда, барон, — произнёс он. — Ты это пойми сразу, чтобы потом не серчал. Я не прятал мальчишку и не держал при себе. Но знаю, кто его отсюда увёз.

Я поднялся на ноги.

— Да погоди! Чёрт возьми, — Хват выругался и затараторил. — Когда я зимовал в Вельче первый год, ко мне прибился один человек из здешних, что при мытной будке кормились, когда будка ещё работала. Он мне и рассказал, что при старом барине в Озёрполь приезжал купец, и что этот купец после смерти барина забрал у бабы мальчишку и увёз на восток. Мне тогда это было без надобности, я и слушал вполуха. А после, когда у меня в голове завелась мысль назваться Тарусиным, я его и расспросил как следует.

— Имя купца, — потребовал я.

Хват вздохнул. Но выбора у него не было.

— Севастьян Гужев, — сказал он. — Возил пушнину и воск, ходил с обозами и на рынке в Озёрполе имел свой угол. Приезжал сюда каждую осень, потому и знал всю округу.

— Он был один? — спросил я.

— Один он сюда приезжал, а увозил мальчишку с людьми. Мой знакомый говорил, что при Гужеве тогда было трое чужих, и что они в торг не лезли и товар не смотрели, — Хват хмыкнул, сухо и невесело. — Ты меня, барон, не спрашивай, кто они были. Я сам на