Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Я некоторое время молча смотрел на Хвата сверху вниз.

— Хлеба тебе дадут сегодня, — сказал я. — Хорошей комнаты не жди, но подвал сменим на верхнюю кладовую, когда я вернусь.

— Далеко собрался, барон? — скорее инстинктивно спросил Хват, и только потом прикусил язык.

— Это не твоё дело.

— Оно и верно, — согласился Хват и снова привалился к стене.

Наверху я застал Хлопова над книгами. Он выслушал имя и наморщил лоб.

— Гужев, — повторил он, листая страницы назад. — Ваше благородие, имя мне знакомо, только не по нашим книгам. Мытная будка при броде вела свои списки, я их в прошлом году перебирал, когда искал старые уложения. Там эта фамилия точно обозначалась, и не один раз.

— Найди мне всё, что сможешь, — приказал я. — К моему возвращению.

— Постараюсь, — пообещал Хлопов.

Агата не отставала и разбирала трофеи в избе, отведённой под лабораторию, и к вечеру третьего дня всё, что мы привезли из Пястова, лежало у неё на столе ровными рядами. Когда я вошёл, она как раз держала подвеску на вытянутой руке и вела её над столом от края к краю.

— Смотри, — сказала она, не отвлекаясь. — Вот бумага. Над ней подвеска холодная. Вот котелок из их лагеря, тоже холодная. Вот кусок верёвки от загона, и снова ничего.

Она сдвинула ладонь вправо, к колышкам, разложенным в ряд по длине. Подвеска потяжелела на цепочке и пошла вниз, а потом медленно повернулась плоскостью к металлу.

— А вот здесь она живая, — заключила Агата. — И греется, пока я её держу.

— Значит, колышки работали на чёрной ауре.

— Не совсем так, — она опустила бляху на стол и потёрла пальцы. — Колышек это железо и руны, в нём самом ничего нет. Но через него шло то, на что подвеска настроена, и помногу, раз остался осадок. Понимаешь разницу? Они не просто маной дыру рвали. Они кормили её твоей родовой аурой.

Я взял один из колышков и покатал в ладони. Металл был холодный и тяжёлый, и никакого тепла от него не шло. Агата собрала колышки в холстину и завязала углы.

— У них есть источник той же природы, что и вы, и тратят они его не скупясь, — предупредила меня Агата. — За год такой работы никакой обычный запас не выдержал бы.

Она подняла свёрток и протянула мне.

— Два я оставлю себе, если можно, — тихо добавила она. — Хочу понять, как их делают.

— Оставь три, — сказал я. — И работай в паре с Гнусом, пока я в отъезде. Голова у него светлая.

Агата усмехнулась.

— Это я уже заметила, — сказала она. — Он мне вчера сказал, что мои зелья зря стоят у южной стены, потому что там к полудню жара, и переставил всю полку сам, пока я ходила на рынок.

Все сборы мы закончили к утру четвёртого дня и собрались на площади ещё до рассвета. На площади нас провожали недолго. Я не хотел ни проводов, ни речей, и Клим, понимая это, развёл своих людей по постам заранее.

Лошадей взяли пять для себя и еще две вьючных. И весь груз распределили по вьюкам: зелья Агаты, верёвки, крючья, сушёное мясо, крупу на десять дней. Ярослава проверила седла и сумки по второму разу и молча переложила у себя в сумке то, что перекладывала уже несколько раз.

Иван приладил молот за спину, в кожаные петли, которые ему сделал Первуша, и долго ворочал плечами, привыкая к весу.

Соловьёв пересчитал стрелы и, довольный, объявил, что бронебойных у него теперь хватит на любую тварь, у которой есть шкура.

Матвей сел в седло первым и выглядел серьёзнее обычного.

Луна вышла на крыльцо с книгой и конвертом. Конверт она протянула мне и прижала книгу к груди другой рукой.

— Здесь то, что я сделаю, если через три недели вы не вернётесь, — сказала она. — Письмо Бориславу в Ярмут со всем, что мы знаем про Ковен и Пястов. Письмо Вяземскому с просьбой принять людей. Письмо барону Сомову в Малоград, потому что одному Озёрполю не устоять. И порядок, в котором я вывожу отсюда всех, кого смогу увести.

Я взял конверт, подержал в руке и вернул ей.

— Оставь себе, — мягко сказал я. — потом почитаем, что ты там про меня насочиняла.

— Тим, — тихо сказала Луна. — Возвращайся.

Луна опустила глаза, и по её щекам пробежал лёгкий румянец.

Я развернулся и зашагал к лошадям. Олаф стоял у коновязи и ждал, пока мы договорим. Когда я подошёл, он протянул мне единственную руку, и я её пожал.

— Веди отряд плотно, — дал последние наставления он. — Там, куда ты идёшь, растягиваться нельзя.

— Учту, — ответил я.

— И ещё, — добавил Олаф и чуть наклонил голову. — Если придётся выбирать между сорока тремя и своими, выбирай своих.

— Я услышал тебя, — сказал я и залез в седло.

Мы вышли через восточные ворота, когда небо только начинало светлеть. Позади остались озеро, крыши и две фигуры на крыльце большого дома.

Большую часть пути мы ехали молча. Знакомые поля закончились уже к полудню первого дня. Последние три версты дорога шла через заросшую пашню, где борозды ещё угадывались под сухим бурьяном, а потом упёрлась в опушку и растворилась. Дальше начинался лес, который я уже видел по пути в Пястов, и от которого мне и тогда веяло чужой маной. Мы спешились на самом краю.

— Тим, тропа здесь не одна, — сказал Соловьёв, обходя опушку по дуге. — Вот эта широкая, по ней мы шли в прошлый раз. А вот тут ещё одна уходит левее, вдоль оврага, и она натоптана свежее.

Я подошёл и присел на корточки. Широкая полоса примятой травы уже поднялась: стебли стояли криво, и по ним было видно, что здесь прошли дней десять назад. Вторая тропа тянулась в сторону, узкая, в два шага шириной, и трава на ней лежала плотно, вдавленная в землю. Я провёл ладонью по грунту.

— По