Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Ночами чертили?
— Днём жарко. Днём рука потеет. Карандаш скользит. — Бельский усмехнулся. — Левая потеет больше. Не привыкла ещё.
Колька достал из нагрудного кармана первый лист, с Дона, сложенный вчетверо и протёртый на сгибах до ворса: «С. Б. 1939. Испр. 1942, июль».
Он сложил оба листа один на другой. Один был начерчен правой рукой, другой левой.
— Первый был аванс, — сказал Колька.
— Первый был аванс, — согласился Бельский. — Это уже не аванс.
— А что?
Бельский подумал.
— Расчёт, — сказал он.
Лукич поднял голову от котелка.
— Расчёт — это когда увольняют, — насторожённо сказал он. — У нас на мельнице так было. Расчёт дали — иди.
— И когда считают, — сказал Бельский. — Я посчитал. Всё. Там всё есть, Шмаков. Размеры. Допуски. Материал. Кто угодно сделает. Не надо, чтобы я. — Он посмотрел на Кольку. — Если я до завода не доеду, вы довезёте. Кому-нибудь. Кто там будет. Вы же знаете, кто будет.
Колька молчал. Андрей не знал, фамилий не знал. Он знал, что завод будет, что после войны на грузовиках поставят двойные фильтры и что кто-то их начертит, а вот чьей рукой, не знал.
— Довезу, — сказал Колька.
— Знаете?
— Знаю.
— Опять знаете, — сказал Бельский и улыбнулся краем рта, как тогда, на снегу. — Это удобно.
Он встал не сразу: сначала упёрся левой рукой в колено, а потом уже встал.
Колька пошёл провожать его до навеса, и шли они молча. Под навесом сидя спал майор с бумагой в руке, а интендант ушёл.
Бельский остановился, посмотрел на майора, потом на Кольку.
— Капитан спрашивал про вас, — сказал он тихо, как про погоду. — Перед моим отъездом. Вежливо. Чаю предложил. Спрашивал, где вы учились. Не бывали ли за границей. Не было ли у вас в МТС американских тракторов. — Бельский поправил очки. — Были ведь. «Фордзоны». В двадцатые. Вполне могли быть.
— Что вы сказали?
— Я сказал: из МТС. Он записал. — Бельский помолчал. — Записывать — это у них как у меня. Как у меня чертить.
Колька молчал.
— И ещё, — сказал Бельский. — Из Тегерана пришла копия акта. Сюда, на пункт. Телеграфом. С американской станции. Рекламация. На провода. Пятый и шестой, перепутаны на заводе. Американцы проверяют партию. — Он посмотрел в сторону. — И благодарят. Сержанта Бирюкова. За слух. По фамилии. На бланке. В двух экземплярах.
— Один капитану, — сказал Колька.
— Один капитану. — Бельский кивнул. — Американская благодарность, Бирюков. Нам с вами такую бы не надо.
Он протянул руку. Левую.
Колька протянул правую, спохватился и протянул левую. Руки встретились неловко, не так, как будто он подошёл не с той стороны.
— Привыкайте, — сказал Бельский, тихо засмеявшись. — Со мной теперь только так.
— Завод будет, — сказал Колька.
— Вы говорили.
— И сейчас говорю.
— А я вам говорил. Не при капитане. — Бельский пошёл к навесу, но обернулся. — И Захара не перекрашивайте. Если найдёте.
— Его Фомичёв увёз. В Саратов.
— Значит, найдёте, — сказал Бельский.
И ушёл под навес, длинный, худой, с пустым рукавом.
Утром комиссия уехала на юг на нашем студере. Колька видел, как Бельский неудобно, одной рукой, садился в кабину. Шофёр подал ему руку, но Бельский не взял и сел сам.
Грузовик тронулся, встал в пыль и ушёл в неё.
Колька стоял у своего студера и трогал нагрудный карман. Карман был полный: письма, гармошка, два листа.
Теперь он стал тяжелее на один лист.
До Джульфы было полдня.
Дорога пошла вниз, к реке, и горы кругом стали другие: красные, совсем красные, как кирпич из печи, и голые, ни травинки, как будто их обожгли и забыли остудить. Внизу, в ущелье, текла река, мутная, рыжая и быстрая.
— Аракс, — сказал Синицын, глядя в карту. — Граница.
Лукич долго смотрел на реку.
— Это какой берег наш? — спросил он.
— Тот.
— Ну, — сказал Лукич. — Ну вот. Хоть тут понятно. Два берега. Один наш.
Перед мостом он велел остановиться, вылез, достал из-под сиденья мешковину, длинную и тяжёлую, и полез с ней в Колькин кузов, к Учёту. Там он повозился и о чём-то поговорил с Учётом; Учёт поворчал, подвинулся и лёг обратно.
Лукич слез уже без мешковины.
— Поехали, — сказал он и сел в кабину справа с таким лицом, будто отнёс Учёту сена.
Мост был железный и длинный, на каменных быках. На этом конце стояла будка с полосатым шлагбаумом, а при ней спал персидский солдат в обмотках. На том конце была тоже будка и тоже шлагбаум, и при них наш пограничник в зелёной фуражке, который не спал.
Персидский солдат проснулся, посмотрел на колонну, поднял шлагбаум палкой, не вставая, и уснул опять.
Колонна пошла по мосту.
Колька вёл медленно. Мост гудел под колёсами, внизу шла рыжая вода. Где-то здесь, думал Колька, на середине, кончается Персия, а где именно, не видно: ни черты, ни столба. Вода внизу одна и та же, что под персидским концом, что под нашим.
Потом под колёсами стало другое, уже не железо, а доски, и впереди оказались будка и фуражка.
— Стой, — сказала фуражка.
Пограничник был молодой лейтенант, скуластый и строгий, и с ним двое бойцов. Проверял он всё: путевые, списки, номера, лез в кузова, в кабины и под брезент, спрашивал и записывал. Лукич ходил с ним на шаг сзади, как с Гуськовым в Баладжарах.
У Колькиного студера лейтенант встал на колесо и заглянул в кузов. Там, на брезенте, на алюминии, лежал Учёт и жевал.
Лейтенант смотрел на Учёта, Учёт смотрел на лейтенанта.
— Это что?
— Верблюд, товарищ лейтенант, — доложил Синицын.
— Вижу. Документы.
Лукич подал ведомость, гаджиевскую, мятую, протёртую на сгибах. Лейтенант прочитал и шевельнул скулами.
— «Единица тягловая, запасная». — Он поднял глаза. — Это не документ. Ветеринарное свидетельство где? Животное ввозится из-за границы. Без ветеринарного не положено. Мало ли что он там подцепил.
— Он не ввозится, — сказал Лукич. — Он вывозился. А теперь обратно. Он наш. Казахский. Из Сталинграда.
— Из Сталинграда, — не поверив, повторил лейтенант.
— Воду носил. Под Гумраком. Раненого вёз.
Лейтенант посмотрел на Учёта