Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Пусть встанет. Осмотрю.
— Он не встанет, — сказал Стёпка, высунувшись из кабины в окно.
— Как не встанет?
— Он сам встаёт. Когда надо. А сейчас не надо.
Лейтенант посмотрел на Стёпку. Стёпка смотрел на лейтенанта не моргая, и в кулаке у него был ключ на семнадцать: Колька это видел, а лейтенант не видел.
Лейтенант полез выше, на борт, и протянул руку к шее Учёта, к синей бусине.
Учёт подумал и медленно повернул голову через лейтенантово плечо.
И плюнул.
Не в лейтенанта, а мимо, через борт, далеко, в Аракс.
Боец у будки хрюкнул и отвернулся, плечи у него ходили.
Лейтенант посмотрел туда, куда улетело, на реку и на персидский берег, помолчал, слез с борта и достал свою тетрадь.
— Здоровый, — сухо сказал он. — Больной так не плюнет.
И написал, ровно, карандашом, Колька видел: «Верблюд двугорбый — 1. Внешне здоров».
Лукич заглянул в тетрадь через плечо и одобрительно кивнул.
— Вот, — сказал он. — Вот это документ.
Шлагбаум подняли, колонна прошла и встала за будкой, на своей стороне.
Люди полезли из кабин и из кузовов, не по команде, а сами, и стояли, смотрели: кто назад, на мост, кто вперёд, на красные горы, а кто просто под ноги.
Сидоренко присел и потрогал землю рукой. Земля была такая же, рыжая, горячая, в камнях.
— Наша, — сказал он. — Тёплая.
Лукич снял пилотку, постоял и надел. Потом он пошёл вдоль колонны и считал, пальцами и губами, и Колька знал, что он считает.
— Сорок три, — сказал Лукич, вернувшись. — Сколько уплыло, столько приехало. Все.
Он помолчал и посмотрел на Колькин кузов, на Учёта.
— А под ним что лежит, лейтенант не смотрел, — тихо сказал он. — Под верблюда никто не полезет. Верблюд, Батя, получше котла будет.
— Утопленник?
— Утопленник, — сказал Лукич. — Через границу. Под верблюдом. — Он покачал головой. — Расскажи кому — не поверят. А рассказывать и нельзя.
Колька посмотрел на мост. Мост стоял и ещё гудел от последней машины, внизу шла всё та же вода, а персидский солдат спал у своей будки.
Дальше был дом.
Не Пустошка и не Можайск, но всё-таки дом, где на стенах наши буквы, где столб наш и где, если что, ехать уже не крюком.
За Нахичеванью дорога пошла вверх по Араксу.
Слева текла река, и по нашему берегу шла граница, колючка и вышки, наши, а за рекой была Персия. Справа поднимались горы, сначала красные, потом серые, потом в зелени по низам, и там пошли сады. Абрикосы висели над дорогой, ещё зелёные. Петька на ходу сорвал один, откусил, перекосился и выплюнул.
— Не на учёте, — сказал Лукич. — Не дозрел.
А потом, на другой день, за рекой была уже Турция, и там встала гора.
Колька увидел её утром и сначала подумал, что это облако, как тогда, с парохода: белое над серой полосой. Потом облако не сдвинулось.
Гора стояла одна, отдельно, выше всего, широкая и белая сверху до половины. А рядом, левее, стояла вторая, поменьше и поострее, тоже белая на макушке, как младший брат. Как Стёпка рядом с Колькой.
Две вершины, одна большая, другая маленькая.
Лукич смотрел на неё из кабины всю дорогу, целый час. Гора не приближалась, а шла рядом, за рекой, как конвой.
— Двугорбая, — сказал он наконец. — Как наш.
— Арарат, — сказал Колька.
Синицын ехал за ними. На привале он подошёл, посмотрел и почему-то покраснел.
— Арарат, — подтвердил он. — По легенде там Ноев ковчег. После потопа.
— Ной — это который всех по паре брал? — повернулся к нему Лукич.
— Каждой твари по паре.
Лукич долго думал. Он посмотрел на гору, потом на Учёта, который стоял у кухни и тоже неизвестно зачем смотрел на гору.
— Вот это был старшина, — с уважением сказал Лукич. — Всех по паре. И все на учёте. Сорок дней воды кругом, ни одного берега. А у него ведомость. Небось, ни одной не потерял.
— А верблюдов сколько взял? — спросил Петька.
— По паре.
— Двугорбых или одногорбых?
Лукич посмотрел на Синицына, и Синицын развёл руками.
— Не написано, — сказал он.
— Вот, — сказал Лукич. — Не написано. А надо писать. — Он помолчал. — А гора чья?
— Турецкая.
— Ковчег на турецкой стоит?
— На турецкой.
Лукич посмотрел на колючку, на вышку и на гору за ней.
— Ну, тогда пусть стоит, — решил он. — Нам не по пути.
В Ереван вошли к вечеру. Город был розовый, из розового камня, и даже пыль тут была розовая. Ночевали на окраине, у нашей комендатуры, а утром ушли. Гора весь день смотрела им в спину и пропала только за перевалом.
Потом было озеро.
Лежало оно так высоко, что Колька почувствовал это по мотору: студер тянул вяло, как после бани. Воздух был холодный, июньский, а холодный, и с озера дул ветер, как в марте.
Озеро было синее, не голубое, а именно синее, как чернила, и ровное до самых гор. На острове стоял монастырь, маленький, тёмный и старый, старше всего, что Колька видел.
Кравчук остановил свой студер и сошёл к воде с котелком. Рота знала, что будет, и тоже остановилась.
Кравчук зачерпнул, понюхал, попробовал, пожевал усами и подержал воду во рту.
— Солодка, — сказал он. — Холодна. Добра вода.
— М’якша? — спросил Петька, который это слово уже выучил.
Кравчук подумал и посмотрел на озеро, на горы, на монастырь.
— Ні, — сказал он. — Дніпро м’якший.
Рота засмеялась, и Кравчук тоже. Он вылил воду и обтёр усы.
— Скоро вже, — сказал он тихо, не роте, а котелку. — Скоро.
Колька это слышал. Андрей знал, где Днепр, и знал, когда до него дойдут: осенью, нескоро. Но для Кравчука «скоро» было всё, что ближе Персии.
За Дилижаном пошёл лес, настоящий, густой, с дубами и буками, и после Персии рота смотрела на него, как на родню. Сидоренко высунулся из кабины к Петьке и дышал. Просто дышал.
За Кировоканом дорога долго шла узким ущельем между скалами, а внизу шумела река. Колька вёл и думал о другом.
Где-то здесь, на этой самой дороге, сто с лишним лет назад Пушкин встретил арбу, два