Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Тоже из Тегерана, подумал Колька. Тоже на север. Только на быках.
— Ты чего? — спросил Лукич.
— Тут одного человека везли, — сказал Колька. — Давно. Сто лет назад. Из Тегерана. Убитого.
— Кого?
— Писателя. Грибоедова.
Лукич подумал.
— Довезли?
— Довезли. До Тифлиса.
— Ну, — сказал Лукич. — Значит, по этой дороге довозят.
Он посмотрел на Кольку и прищурился.
— Опять знаешь?
— В школе проходили.
Лукич кивнул с облегчением, как будто ждал другого.
— Это хорошо, что в школе, — сказал он. — Это можно. Про это пусть хоть все капитаны пишут.
Тифлис прошли ночью.
Лукич хотел на базар, но его не пустили. Город стоял тёмный, затемнённый, как положено, внизу, в темноте, шумела река, а из темноты пахло горячим хлебом: где-то пекли на утро. Лукич всю дорогу через город молча нюхал, как Учёт ветер.
— Тбилиси, — поправил Синицын, когда Лукич сказал «Тифлис».
— Там тоже, — согласился Лукич.
В Пасанаури Колька опять собрал шофёров.
Собрал рано утром, у реки. Арагви тут была быстрая, белая от камней и гремела так, что говорить приходилось громко.
— Наверху перевал, — сказал Колька. — Крестовый. Отсюда километров тридцать. И всё вверх. Петлями. Как в Загросе. Только там мы вниз шли. А тут вверх.
— Вверх легче, — сказал кто-то. — Вверх тормоза не нужны.
— Вверх тормоза не нужны. Вверх мотор нужен. — Колька показал на горы над лесом, над зелёным, где наверху полосами лежал белый снег. — Там воздух жидкий. Мотор задыхается. Тянет хуже. Сами почуете. На Севане чуяли? Тут выше.
Шофёры кивнули, потому что на Севане чуяли.
— Значит, так. Раздатку на понижающую. Тут, внизу. Не наверху. Передний мост включить. Тут. И по петлям на второй. Где круто — на первой.
— А на петле переключаться?
— На петле не переключаться.
Это Колька сказал громче, чтобы было слышно через реку.
— На петле он встанет. Пока ты выжал, пока перегазовал, пока воткнул — он уже стоит. С грузом. На уклоне. И назад пошёл. — Колька помолчал. — Переключаешься до. На прямом. Перед петлёй. Вошёл в петлю уже на той, на какой выйдешь.
— Двойным? — спросил Петька.
— Двойным.
— Так мы ж умеем, Батя. На ЗИСе все двойным.
— На ЗИСе. — Колька похлопал студер по крылу. — У этого мотор другой. Обороты другие. Газ другой. Перегазуешь, как на ЗИСе, — не попадёшь. Заскрежещет и не войдёт. Сидоренко в Загросе ломал. Помните.
Помнили. Сидоренко, ехавший теперь пассажиром, стоял тут же, ободранный, и мрачно кивнул.
— И ещё, — сказал Колька. — На петле держись наружу. К краю.
Шофёры посмотрели на него, как на дурака.
— К краю? — сказал Зотов. — Там же обрыв.
— Там положе. Внутри петли круто. Там колесо повиснет и забуксует. А снаружи положе. Снаружи длиннее, зато положе. — Колька подумал. — Обрыв никуда не денется. Ты на него не смотри. Ты на дорогу смотри.
Зотов посмотрел на горы и сглотнул.
На подъём Лукич велел Учёта ссадить.
— Пусть сам идёт, — сказал он. — Тяжёлый. Студеру и так тяжко. А тут шагом поедем. Он угонится.
Учёта свели по сходням. Внизу он постоял и понюхал воздух. Сверху, от снега, тянуло холодом, и Учёт понюхал ещё, долго, так что ноздри ходили.
И пошёл вверх сам, впереди кухни.
Колька пошёл не первым.
Первым он пустил Кравчука с кухней. Кравчук шёл ровно, не быстро, как по Днепру на дубасе, а Колька стоял и слушал, как он переключается. Перед первой петлёй Кравчук перешёл вниз, на прямом: мотор коротко взвыл, провалился, поймал — и пошёл ровно, ниже голосом.
Хорошо, подумал Колька. Хорошо, дядько.
Кухня на крюке мотнулась на петле, вильнула к краю и вернулась. Повар сидел верхом на передке кухни, держался за трубу и закрыл глаза.
Потом Колька пропустил ещё четверых. Он стоял на обочине у первой петли, самой крутой, с внутренней стороны, и слушал каждого.
Как Валя на перекрёстке, подумал он. Только без флажка.
Флажка не было, зато были два чурбака из кузова, из-под брезента. Колька возил их там с Андимешка, с той ночи, когда подкладывал их под мост, а американец спрашивал: «Сейфти?» Сейчас они лежали у его ног, на камнях.
За этими четырьмя шёл Зотов.
Колька услышал его ещё снизу. Мотор шёл тяжело и натужно, на второй: Зотов не перешёл.
Перейди, подумал Колька. Перейди сейчас. На прямом. Ещё можно.
Зотов не перешёл.
Он вошёл в петлю на второй, да ещё с внутренней стороны, где круто. Студер полез и задрал нос, мотор просел, ещё просел и застучал, как сердце, когда бежишь в гору.
Зотов стал переключать. Колька видел через стекло его лицо, белое, с разбитой губой, видел, как он выжал, как дёрнул рычаг и как газанул, сильно, по-ЗИСовски. Мотор взревел, слишком, обороты ушли вверх, и Зотов воткнул.
Скрежет.
Шестерни не взяли, рычаг выбило в нейтраль.
Студер встал на секунду, на крутом, с грузом, с сахаром Сидоренко и с шинами.
И пошёл назад.
Шёл он медленно, сначала совсем медленно, как будто подумал. Руль был вывернут на петлю, и задние колёса покатились вниз и вбок, наружу, туда, где положе, туда, где за краем обрыв, а внизу белая Арагви.
Зотов давил тормоз, Колька видел. Тормоза держали колёса, но колёса не держали дорогу и шли юзом по мокрому щебню, а щебень сыпался из-под них за край.
Колька уже бежал с чурбаком в руке, с одним: второй остался на камнях, было некогда.
Он не думал. Руки делали сами, как всегда.
Он нырнул к заднему мосту сбоку, не сзади. Сзади нельзя, сзади попадёшь под колесо, это Андрей знал, поэтому сбоку. И бросил чурбак под заднее колесо, внешнее, со стороны обрыва.
Колесо наехало, чурбак крякнул, студер дёрнулся, и колесо полезло на чурбак. Перевалит, подумал Колька. Перевалит.
Не перевалило. Студер встал.
Задние колёса стояли в метре от края. В метре. Колька видел этот метр, и он был короче, чем метр. Камешки ещё сыпались из-под колеса вниз, долго, до самой Арагви.
Колька поднялся, хотя колени не слушались. Он вернулся за вторым чурбаком, принёс его и крепко подбил ногой под второе колесо.