Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька смотрел на Казбек и думал, что Андрей тогда смотрел на ту же гору с того же места, почти с того же. Только Андрею было скучно, а Кольке нет.
Ущелье сжалось.
Стены встали с двух сторон, отвесные, серые и такие высокие, что небо осталось полоской, как щель в Захаровой фанере. Внизу ревел Терек, дорога шла над ним по карнизу, и колонна шла медленно. Звук мотора бился о скалы и возвращался двойным.
— Дарьял, — сказал Синицын. — Дарьяльское ущелье. Тут Лермонтов…
— Тоже в школе проходили? — спросил Лукич, но не у Синицына, а у Кольки.
— Тоже.
— Ну, тогда ладно.
Лукич посмотрел на скалы, вверх, до полоски неба, и покачал головой.
— Сюда немец шёл? — спросил он.
— Шёл. В ноябре. До Орджоникидзе. До самого края. Чуть-чуть не дошёл.
— А сюда?
— Сюда не дошёл.
Лукич ещё посмотрел на скалы.
— Правильно, — сказал он. — Чего ему тут. Тут и мы-то еле.
Колька промолчал. Андрей знал, где стоял немец: у Гизели, в восьми километрах от города. Немец видел город, как Колька видел его сейчас, крыши, трубы, дым, и не дошёл, потому что тут стояли свои. Как в Сталинграде. Как везде, где он не дошёл.
В Орджоникидзе вошли вечером.
Город был зелёный, низкий, мокрый после дождя, с Тереком посередине. Над городом, на юге, стояли горы, всей стеной, с Казбеком в облаке. Отсюда они казались близкими, рукой подать, а ехали через них от Тифлиса два дня.
На окраине тянулись старые окопы, осыпавшиеся и поросшие травой, ряд за рядом, а за ними противотанковый ров и ржавые надолбы. На надолбах сушилось бельё.
— Ну, — сказал Лукич, посмотрев на бельё. — Ну вот. Раз бельё сушат, значит, отбились.
Грузились в Беслане.
Станция была маленькая, узловая: пути, водокачка, пакгауз, как в Баладжарах. Только ветра не было и мазутом не пахло, а пахло сеном, кукурузой и паровозом.
Платформы подали утром, длинный ряд пустых платформ, а с торца была шпальная аппель. Студеры заезжали по ней сами, один за другим, на первой, без газа, как Фомичёв когда-то сводил Захара, только вверх.
Колька ставил каждого сам: колодки под колёса, проволока, четыре растяжки крест-накрест, закрутка.
Закручивал он Дуськиной ручкой, как на пароходе, и ручка подходила.
Рота смотрела, а Петька смотрел и закручивал рядом сам, своей ручкой, студеровской, новой. Она тоже подходила, и Петька удивился.
— Батя. И эта подходит.
— Все подходят, — сказал Колька. — Если крутить.
Мотоциклы Равиль ставил сам, на последнюю платформу: три «харлея» в ряд. Он привязал каждый и молча протёр каждому бак рукавом. Потом постоял и протёр ещё раз один, тот, на котором ездил сам.
Кухню закатили на платформу руками, всей ротой. Лошадей завели в теплушку по доскам, и Учёта завели туда же, без мешка, потому что он пошёл сам: посмотрел на теплушку, на лошадей, на доски и пошёл, как домой.
Стёпка залез следом и сел рядом на солому. Учёт лёг, и Стёпка привалился к нему спиной.
Колька постоял наверху, на платформе, у своего студера.
Студер стоял на колодках, растянутый проволокой, зелёный, с нашим номером на борту, белым и коротким. Под номером, если присмотреться, сквозь зелёную краску проступали американские цифры, длинные.
Как крест на Захаре.
Колька положил руку на капот. Железо было тёплое, он только что глушил мотор.
Ничего не почувствовал. Почти ничего.
Почти.
— Ну? — сказал Лукич снизу. — Сказал?
— Пока молчит.
— Ну и пусть молчит, — сказал Лукич. — Через Персию прошёл. Через Загрос. Через Крестовый. И молчит. Значит, серьёзный. Серьёзные долго молчат.
Потом Лукич считал.
Он сел на ящик у теплушки, на солнце, и достал гаджиевскую ведомость, но смотреть не стал и сунул обратно: ведомость ему была не нужна, он её помнил.
Загибал пальцы и считал вслух, ни к кому не обращаясь.
— Людей — сорок три. Все. — Палец. — Машин — двенадцать. Американских. Не наших. Пока. — Палец. — Мотоциклов — три. Тоже американских. Тоже пока. — Палец. — Кухня — одна. С котлом. Котёл пустой. Кашу съели. — Палец. — Лошадей — две. Румынских. В Персии были. Ничему не удивляются. — Палец.
Пальцы на одной руке кончились, и Лукич перешёл на другую, посмотрев на теплушку.
— Единица тягловая, запасная — одна. Двугорбая. Персию видала. У кочевников была. Вернулась. В снегу каталась. Здорова. Плюётся. — Он подумал. — Это лейтенант написал. Пограничный. Документ.
Он загнул палец, первый на другой руке.
— Сидоренко — один. Несгораемый. Непотопляемый. Неразбиваемый. Укачиваемый. По суше тоже. — Палец. — Чертежей — два. Это не моё. Это Батино. Но считаю. — Палец. — Гармошка — одна. Танькина. Не моё, но считаю.
Он помолчал и посмотрел на Колькин студер, на брезент в кузове, под которым лежало что-то длинное, в мешковине.
— Утопленник — один, — тихо сказал Лукич. — По бумаге на дне Днепра. С сорок первого. А съездил в Персию. Через море. Через Загрос. Через границу. Под верблюдом.
Он покачал головой.
— Утопленный. А всю Персию видал. Больше нашего.
Он загнул последний палец и посмотрел на кулаки. Два кулака были полные.
— Всё, — сказал он. — Всё сошлось, Батя. Первый раз за войну. Что увезли, то и привезли. И сверху.
— Сверху — это машины?
— Сверху — это мы, — сказал Лукич. — Живые.
Подошёл Синицын с планшетом: он стоял за теплушкой и всё слышал.
— Пантелей Лукич, — сказал он. — Мне рапорт писать. О перегоне. Вы бы мне так же. По порядку.
— Я считаю, — сказал Лукич. — А писать — это вы.
Синицын подумал и покраснел.
— Утопленника я писать не буду, — сказал он.
— И не надо. Его нету. Он на дне.
— А верблюда?
— Верблюда пишите, — разрешил Лукич. — Верблюд есть. Его пограничник видал.
Эшелон пошёл к вечеру.
Паровоз дал гудок, и платформы дёрнулись. Колька сидел на своей платформе у колеса студера, спиной к колесу, Лукич рядом, на ящике, а Стёпка в теплушке. Учёт высунул голову в дверь и смотрел назад.
Назад были горы.
Стояли они всей стеной, синей внизу и белой наверху, с