Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
У будки стоял стрелочник, спиной, в чёрной куртке, рыжий.
Эшелон медленно шёл мимо будки. Стрелочник обернулся и скучно посмотрел на платформы, как смотрят на сотый эшелон за день: пушки, танки, грузовики. Потом он посмотрел на Кольку, и Колька увидел, как у него меняется лицо.
— Батька! — заорал Гришка на всю станцию. — Батька!!
И побежал рядом с платформой, неловко, прижимая к боку правую руку. Рука так и не гнулась.
Эшелон встал, сам, как будто понял. Гришка добежал, вцепился левой в борт платформы и, задрав голову, никак не мог отдышаться.
— Живой, — сказал он. — Живой, батька.
— Живой, Гриш.
— А я гляжу — машины не наши. Думаю, не наши, мимо. А это ты. — Он смотрел на Кольку снизу, рыжий, веснушчатый, повзрослевший за год, с проступившими скулами. — Ты откуда? Ты ж на Волге был. Я слышал. Шофёры с эшелонов рассказывали.
— С Персии.
— Откуда?
— С Персии. Через море. Через горы. Крюком.
Гришка открыл рот, закрыл, решил, что это шутка, и засмеялся. Потом перестал, посмотрел на студер и ещё раз обвёл взглядом всю платформу.
— А Захар? — спросил он.
— Сдали.
— Как сдали?
— По акту. В Баладжарах. Тыловикам.
Гришка помолчал, глядя на студер, зелёный, трёхосный, с белым номером и американскими цифрами под номером.
— А это кто?
— Студер.
— Не наш, — сказал Гришка сразу, как отрезал.
— Пока не наш.
Гришка подумал и кивнул, как будто это было понятно, как будто у них с машинами всегда так: сначала не наши, потом наши.
— А Васька где? — спросил он. — Беззубый? Он мне в тот раз про телёнка рассказывал. Которого в честь него назвали. Я мамке потом рассказал. Она смеялась.
Колька ответил не сразу. Гришка посмотрел на него и понял, потому что Гришка всегда понимал быстро.
— На Волге, — сказал Колька. — В октябре. Баржу разбомбили.
Гришка опустил голову и постоял так, держась левой рукой за борт платформы. Правая висела.
— Песни пел, — тихо сказал он. — Про Оку.
— Пел.
— И в тот раз пел. Тут. На платформе. Ночью. Я слышал из будки.
Помолчали. Паровоз впереди пыхтел и ждал.
Тут из теплушки вышел Учёт.
Вышел он сам, по доскам, которые Стёпка поставил, чтоб проветрить, и встал на насыпи, огромный, бурый, двугорбый, с синей бусиной на шее. Он посмотрел на станцию, на воронки, на водокачку с дырой, а потом на Гришку.
Гришка смотрел на Учёта долго, потом перевёл глаза на Кольку и снова на Учёта.
— Батька, — медленно сказал он. — Это что?
— Верблюд.
— Вижу, что верблюд. — Гришка не отводил глаз. — Он чей?
— Ротный.
— Ротный, — повторил Гришка. Учёт пожевал, посмотрел на него сверху и сплюнул мимо, на шпалы. — А бусина на нём чего?
— От сглаза. Персидская.
Гришка снял фуражку, почесал рыжую голову и надел её обратно.
— Ну, батька, — с чувством сказал он. — Ну, ты совсем. Уехал на «Захаре». С Васькой. С пулемётом. А приехал на американце. С верблюдом. В бусах. — Он помотал головой. — Это тебя в Персии так? Или ты сам?
— Сам, — сказал Лукич, слезая с платформы. — Это он, Григорий, сам. Мы все сами. Здравствуй.
— Здравствуйте, товарищ старшина.
— Там его никто не заставлял, — сказал Лукич.
Гришка посмотрел на Лукича, на Учёта, на Кольку.
— Спятили, — решил он вслух. — Все спятили. Ну и хорошо. Я думал, вы там все серьёзные стали. Раз на американцах.
Эшелон стоял четыре часа.
Гришка всё это время бегал на стрелки и обратно: переводил, встречал, отправлял, прибегал к платформе, успевал между эшелонами сказать три слова и опять убегал. На третий раз он прибежал с узелком.
— Мамка, — сказал он, запыхавшись. — Я сказал: батька едет. Она говорит: опять? Я говорю: опять. Она говорит: тогда сала дай. Сала нету. Вот огурцы. И хлеб.
Огурцы были молодые, пупырчатые и пахли укропом.
Сели на насыпи у платформы, Колька, Гришка и Лукич. Подошёл и Равиль, почуял, как в прошлый раз.
Гришка посмотрел на Равиля.
— А ты всё на мотоцикле?
— На американском, — улыбнулся Равиль. — «Харлей». Хочешь, прокачу?
— У меня стрелки.
— А я быстро.
Гришка посмотрел на «харлей» на последней платформе, на хром и оливковый бак, и видно было, что ему хочется. Но он мотнул головой.
— После войны, — сказал он.
— После войны, — согласился Равиль.
— Самогону нету, батька, — виновато сказал Гришка. — Свекла кончилась. Мамка всю на хлеб пустила. Я ж тебе обещал. На сахаре. После войны. А сахару нету. Где его взять, сахар.
Лукич посмотрел на Гришку, потом на Кольку, потом тяжело встал и полез в теплушку. Вернулся он с мешком, небольшим, холщовым, серым от пыли и завязанным бечёвкой, и положил его Гришке на колени.
Гришка развязал мешок, посмотрел и понюхал.
— Сахар, — сказал он шёпотом. — Батька. Сахар.
— Американский, — сказал Лукич. — С гор. С Загроса. Это горы такие. В Персии.
— Где ж вы его…
— С камней собирали, — сказал Лукич. — Там один наш студер в пропасть ушёл. Сахар по склону рассыпался. Как иней. Что в мешках уцелело — подняли. Это по акту. А это — с камней. Горстями. — Он помолчал. — По акту его нет. Он пропал. Он, Григорий, нигде не числится. Значит, твой.
Гришка держал мешок обеими руками, здоровой и той.
— Это на самогон, — сказал Лукич. — На сахаре. Как ты обещал. После войны. Батька приедет. И я приеду. И выпьем. Два раза.
— Два раза не грех, — сказал Гришка, и голос у него сел.
— Не грех, — согласился Лукич.
Гришка аккуратно, двойным узлом, завязал мешок и прижал его к животу.
— Мамка не поверит, — сказал он. — Скажет — опять батька. Скажет — какой ещё батька, у тебя один батька, и тот на фронте.
— А ты скажи — шофёр.
— Скажу — шофёр, — согласился Гришка. — Тогда поверит.
Паровоз загудел.
Гришка вскочил, сунул мешок под мышку, побежал на стрелки и на бегу обернулся.