Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Пшеница хлестала по крыльям, колосья летели, и Колька вёл через поле к балке. Студер шёл по полю, как по дороге, будто и не заметил его. В балке Колька встал под кустами, выскочил и побежал обратно.
Петька уже висел задом с платформы. Колька видел, как он сидит в кабине, белый, губы сжаты, руки на руле: задний мост внизу, морда вверх, всё как было у Кольки.
— Газу! — кричал Колька на бегу, через пшеницу. — Чуть! Все шесть! Чуть газу!
Петька газанул чуть-чуть. Студер сполз, ухнул передними и встал на шпалах. Петька высунулся из кабины и посмотрел на Кольку круглыми, счастливыми глазами.
— Батя! — заорал он. — Слез! Он сам слез!
— Вниз! Прямо! В балку!
Петька повёл вниз, прямо и медленно, а перед насыпью заранее встал на тормоз. Колька видел, как вспыхнул стоп-сигнал, один раз, коротко.
Потом пошли остальные, платформа за платформой, машина за машиной. Каждый ехал задом по платформам, через мостики между ними, до последней, а оттуда через хвост вниз. Колька стоял внизу на путях и кричал каждому одно и то же: чуть газу, все шесть, прямо.
Кравчук слез спокойно, как будто всю жизнь так слезал, только без кухни: кухня осталась на платформе, потому что своим ходом её было никак.
Синицын слез сам, на своём студере. Колька видел, как он вцепился в руль и закусил губу. Слез, встал на шпалах, посидел и только потом поехал в балку.
Стёпка и повар выводили лошадей из теплушки по доскам в поле. Лошади, румынские, шли и ничему не удивлялись. Три «харлея» Равиль ещё до того скатил по доскам с платформы и отогнал в пшеницу.
Учёт вышел сам и без всяких досок: тяжело спрыгнул, встал на насыпи и посмотрел на небо, на запад. А потом пошёл в балку, тоже сам, не оглядываясь, и Стёпка бежал за ним.
Девятый, десятый, одиннадцатый.
Двенадцатым шёл Зотов.
Колька услышал гул, когда Зотов ехал по платформам назад, тот самый гул, ровный и низкий, с запада.
— Зотов! — заорал он. — Быстрей!
Зотов услышал, Колька это видел: видел, как Зотов посмотрел через стекло в небо, потом в зеркало, назад, на край. И не стал быстрей.
Он подошёл к краю задом, медленно, как надо, задний мост со скрежетом ушёл вниз, и студер повис.
Гул нарастал.
Зотов сидел в кабине, руки на руле, и Колька видел его лицо с треснувшей губой, белое и спокойное.
Чуть газу, все шесть. Студер сполз, передние ухнули, и он встал на путях. Зотов вывернул руль, через рельс, через второй, и прямо вниз, в пшеницу.
Над эшелоном прошла первая тройка.
Колька лежал между рельсами, лицом в шпалу. Пахло креозотом и горелым сеном. Бомбы легли на пустые платформы: одну разнесло, так что полетели доски, другую перевернуло. Кухня стояла на третьей, и Колька видел, что она стоит.
Вторая тройка прошла ниже и стреляла по эшелону, по пустому. Потом они ушли совсем, и гул стих.
Колька поднял голову.
Эшелон горел в трёх местах. Платформы стояли пустые, одна без досок, другая лежала на боку под насыпью, а кухня на третьей стояла целая, только труба погнулась.
А в пшенице, до самой балки, шли двенадцать полос, двенадцать примятых дорожек, прямых, как по линейке.
Двенадцать.
Колька сел прямо на шпалу. Руки дрожали, как всегда после.
Лукич нашёлся в балке. Он лежал под кустом с утопленником, и утопленник, без мешковины, на сошках, смотрел в небо, а Лукич смотрел в небо тоже, вдоль ствола.
— Не стрелял, — сказал он, когда Колька подошёл. — Хотел. Не стал. По самолёту из него — только себя показать. А он тут, может, и не видел нас. — Он погладил кожух. — Он у меня, Батя, по земле. Не по небу.
Потом он встал, отряхнул колени и пошёл считать.
Считал он долго: машины, людей, лошадей, Учёта. Учёт лежал в балке под кустом, лёг сам, когда было надо.
— Все, — сказал Лукич, вернувшись. — Двенадцать. Сорок три. Две. Одна. — Он помолчал. — Кухня на платформе. Труба кривая. Котёл цел.
— Котёл пустой, — сказал Колька.
— Пустой. Подозрительно, — сказал Лукич по привычке.
Потом он посмотрел на пшеницу с двенадцатью полосами, на насыпь, на торец последней платформы, где остались двенадцать свежих блестящих ссадин от рам, и смотрел долго.
— Захар бы так не смог, — сказал он.
— Не смог бы, — сказал Колька.
— Ты не обижайся, — сказал Лукич, помолчав. — Это я не про Захара. Это я про этого. Чтоб он слышал.
Петька стоял у своего студера и гладил крыло, как когда-то гладил Фрица.
— Батя, — сказал он. — А он сказал? Твой?
— Что сказал?
— Как зовут.
Колька посмотрел на свой студер, стоявший в балке под кустом, зелёный, с белым номером, с ободранным брюхом и пшеничными колосьями, застрявшими в решётке.
— Нет, — сказал он. — Как зовут — нет. — Он подумал. — Но что-то сказал.
Кухню сняли лебёдкой.
Колькин студер поставили у насыпи. Трос Лукич достал из кузова сам, Митяев, а штатный, с лебёдки, брать не дал: новый, американский, он так и не признал. Колька завёл петлю за ось кухни, лебёдка зарычала, и кухня медленно, задом пошла с платформы, повисла над шпалами и опустилась. Лукич стоял внизу и держал руки, как будто ловил, но не поймал: кухня встала сама.
— Ну вот, — сказал Лукич. — У Захара лебёдки не было. — Подумал. — А трос был.
До Воронежа шли своим ходом.
Сорок вёрст по просёлкам вдоль путей: двенадцать студеров, три «харлея», кухня на крюке у Кравчука, а Учёт и лошади в кузове, как в Персии. Только тут на них смотрели.
Из каждой деревни выходили бабы, дети, старики и смотрели на студеры, на белые номера, на верблюда.
— Американцы? — крикнул один дед с плетня.
— Наши! — крикнул Петька. — Пока не наши! Но наши!
Дед подумал и на всякий случай перекрестил колонну.
Воронеж Колька увидел с горы.
Города не было.
То есть он был: были улицы, были стены, были трубы, коробки домов, чёрные, без крыш, без окон, без перекрытий. Одна высокая пятиэтажная стена стояла сама по себе, и сквозь её окна было видно небо, насквозь, весь этаж, все пять. Пахло гарью. Через полгода после боёв — всё