Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Шофёры смотрели. Петька смотрел и шевелил губами, запоминал, а новенький с разбитой губой смотрел и не понимал.
Фамилия у новенького была Зотов. Колька запомнил её только в Персии, потому что до Персии новенькие были для него на одно лицо, деревянные, с одной фарой, и только потом каждый стал свой. Зотов стал своим ночью на подъёме, когда сидел на воре и не отпускал.
— Каждый вечер? — спросил Зотов.
— Каждый вечер.
— А если не каждый?
Колька показал щепку. На щепке висело серое и тянулось.
— Через неделю будет каша. Мотор начнёт её жрать. Вместо воздуха. Потом поршни. Потом кольца. Потом на буксире.
— Это кто сказал?
— Один инженер, — сказал Колька. — Однорукий.
Зотов не понял, но щепку взял и сунул за голенище, как ложку.
В Тебриз вошли на пятый день.
Город был большой, глиняный и рыжий, с куполами и с базаром, который Лукич учуял за версту, хотя ему туда было нельзя. На стенах висели наши плакаты, на перекрёстках стояли наши регулировщики, а у моста через сухую реку стояла девушка с флажком, в пилотке, загорелая до черноты.
Колька посмотрел на неё, потом на флажок. Флажок она держала как положено, не выше.
Не она, подумал Колька. Конечно, не она.
Тут с сорок первого года была наша зона, с нашими комендатурами, постами и патрулями. Люди на улицах говорили не по-персидски, а по-тюркски, как Гаджиев, и Равиль слушал их и улыбался.
— Почти по-нашему, — сказал он. — Как будто казанский дед через забор кричит. Слова те же. Только кричит с той стороны.
Последний наш пункт перед границей стоял на северной окраине: двор, навес, бочки и яма. Опять яма. Здесь колонны смотрели перед Джульфой, проверяли, что доехало и как доехало.
Под навесом сидела комиссия из трёх человек: майор, интендант и капитан.
Капитан был длинный и худой, в очках, с пустым правым рукавом, заправленным под ремень.
Колька встал. Бельский поднял голову, посмотрел поверх очков и не удивился.
— Бирюков, — сказал он. — Я знал, что вы доедете. Списки видел. Ждал. Третий день.
В Андимешке он сказал так же, почти слово в слово, как будто у него для Кольки была одна фраза на все встречи.
— Вы как тут, товарищ инженер-капитан?
— Командировка. — Бельский поправил очки левой рукой. — Наркомат хочет знать, что доезжает. И что не доезжает. В Андимешке мы видим машину новую. Из ящика. А что с ней через тысячу миль, не видим. Я попросился. Неделю сижу. Лажу под каждую колонну. — Он подумал. — Одной рукой лазить неудобно. Но смотреть можно и одной.
Майор под навесом писал, не поднимая головы, а интендант пил чай. Бельский встал.
— Покажите, — сказал он.
Колька думал, что он пойдёт к его студеру, но Бельский прошёл мимо, потом мимо Петькиного, мимо Кравчукова, с кухней на крюке, и остановился у шестого, у Зотова.
— Откройте.
Зотов открыл капот. Бельский одной рукой, сноровисто, снял крышку с банки, заглянул, понюхал, сунул внутрь палец и вытащил.
Палец был серый по вторую фалангу, но масло на нём оставалось жидким и стекало каплями. Серыми, но каплями.
Бельский долго смотрел на палец.
— Семьсот сорок миль, — сказал он. — По моему расчёту здесь замазка. Я её вижу у каждой колонны. Сегодня утром у одесской колонны щепкой выковыривал. Щепка ломалась. — Он вытер палец о ветошь, которую подал Лукич; откуда тот её взял, Колька не заметил. — А тут масло.
— Каждый вечер, — сказал Зотов и облизнул треснувшую губу. — Щепкой. Батя велел.
— Щепкой, — повторил Бельский, повернувшись к Кольке.
— Как на Дону.
— Как на Дону. — Бельский помолчал. — Вы понимаете, Бирюков, что это неправильно?
— Понимаю.
— Это не инженерия. Это сержант Бирюков. Сержант Бирюков есть в одной роте. А машин три тысячи в месяц. — Он посмотрел на банку, на студер, на колонну. — Нельзя делать машину, которой нужен сержант Бирюков. Надо, чтобы ей не нужен был сержант Бирюков.
Колька кивнул. Это Андрей знал лучше всех, знал двадцать лет: хорошая машина — та, что едет у плохого шофёра, а всё остальное — гонки.
Вечером Бельский пришёл к кухне.
Он сел на ящик неловко, потому что одной рукой садиться неудобно. Лукич налил ему персидского чаю из последней жестянки, и Бельский взял кружку левой.
Лукич посмотрел на это, свернул самокрутку, прикурил, вложил её Бельскому в губы и взял у него кружку подержать.
Всё было как в Андимешке, только теперь Бельский сказал:
— Спасибо, Шмаков.
— Не за что, — сказал Лукич. — Это не на учёте.
Бельский курил, Лукич держал кружку. Рота сидела вокруг и делала вид, что не смотрит, а смотрела вся.
Учёт лежал за кухней, жевал и смотрел на Бельского сверху, хоть и лёжа.
— Это тот самый? — спросил Бельский.
— Тот самый, — сказал Лукич. — В Персию съездил. Ушёл к кочевникам. Вернулся.
— У вас все возвращаются.
— Не все, — сказал Лукич.
Бельский затянулся и помолчал.
— Не все, — согласился он.
Потом он докурил, и Лукич отдал ему кружку. Бельский поставил её на землю и полез левой рукой за пазуху, в нагрудный карман, неудобно, через себя, достал сложенный лист и протянул Кольке.
Колька развернул его. Это был чертёж карандашом: та же масляная банка, только сверху на ней стояла ещё одна, конусом, с улиткой сбоку, циклон, а внизу стакан. Были там и стрелки, и размеры в дюймах, а рядом в миллиметрах.
Только линии были другие.
Колька сначала не понял, потом понял. На первом листе линии шли тонкие и ровные, как по линейке, даже там, где без линейки, а буквы клонились вправо, мелкие и аккуратные.
Здесь длинные линии чуть-чуть дрожали. Буквы клонились влево и были крупнее, как будто писал человек, который только учится. Внизу, в углу, стояло:
«С. Б. 1943. Андимешк. Левой».
— Под студер, — сказал Бельский. — Под «Геркулес». Их банку я оставил. Сверху циклон. Предварительный. Пыль крутится, падает в стакан. Стакан снял, вытряхнул. Без щепки. — Он помолчал. — И под Захара годится. Там переходник. Второй вид, справа. Под всё, у