Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Переводчица запнулась и подумала.
— Анбрейкабл, — сказала она.
Лейтенант посмотрел на Сидоренко, на его локоть в йоде, и засмеялся.
— Анбрейкабл! — сказал он. — Окей.
И написал одну строчку, расписался, и всё.
Синицын смотрел на эту одну строчку, потом на свои два листа.
— У них машина — одна строчка, — тихо сказал Лукич Кольке. — А у нас сапог — два листа.
— Их много, — сказал Колька.
— Кого?
— Машин.
Лукич подумал.
— Сапог тоже много, — сказал он. — А всё равно два листа.
Колькин студер загнали на яму последним.
Сержант из ямы постучал по рессорам, по кардану, вылез и открыл капот. Смотрел он долго, на провода, на те два, пятый и шестой, которые Колька пометил чёрной изолентой, чтобы не путать.
Сержант потрогал изоленту и сказал что-то лейтенанту. Лейтенант подошёл, посмотрел и спросил.
Колька понял всё: кто трогал зажигание, почему и зачем изолента. Но смотрел на переводчицу и ждал, как ждут, когда не понимают.
Бельский сказал: при капитане не знать. Капитана тут не было, но капитан писал, два слова или три, а в актах стояло, кто переводил.
— Он спрашивает, кто переставил провода.
— Я, — сказал Колька.
— Он спрашивает — зачем.
— Не так стояли. Пятый и шестой. С завода. По звуку слышно.
Переводчица перевела. Сержант послушал, кивнул и сказал что-то длинное про Детройт: Колька расслышал это слово и ещё одно, которое в книгах не печатают.
— Он говорит, — сказала переводчица, подумав, — что на заводе бывают недостатки.
Колька не засмеялся. Колька был из Пустошки, а из Пустошки не смеются на английском.
Сержант закрыл капот и два раза хлопнул по нему ладонью, как лошадь по шее.
Потом написали и расписались: лейтенант, Синицын, переводчица. Лейтенант оторвал копию, синюю, через копирку, отдал Синицыну, отдал честь, неправильно, по-своему, и ушёл.
Потом пришли наши, двое, с вёдрами, с кистями и с жестяной трафареткой.
На борту у студера были белые американские цифры, длинные, с буквами впереди. Один провёл по ним кистью с зелёной краской, с нашей: раз, два — цифры ещё просвечивали, три — исчезли. Второй приложил трафаретку и белой краской вывел новый номер, наш, короткий.
Колька смотрел и думал про Захара, про крест, который просвечивал, сколько его ни крась.
Лукич подошёл и посмотрел на номер, потом на Синицына с синей копией.
— Всё? — сказал он. — Наш теперь?
— По бумаге — наш, — сказал Синицын.
Лукич посмотрел на Кольку.
— А по-людски?
Колька посмотрел на студер. Студер стоял над ямой, зелёный, с пятном чёрной изоленты под капотом, которого не видно, с алюминием в кузове и бурой шерстью на алюминии. Шесть дней гор, перевал, воры, отара, и ни разу не подвёл. Ни разу ничего не сказал.
— Пока не наш, — сказал Колька.
— А когда? — спросил Стёпка.
— Когда скажет.
Из Тегерана вышли назавтра, рано, на Казвин.
Учёт шёл за кухней на верёвке, не в кузове. До окраины колонна шла шагом, а дальше посмотрим, сказал Лукич: утром прохладно, утром и казахскому можно. Синяя бусина у Учёта на шее покачивалась, а на одной верёвке было два узла, наш и не наш.
Лукич сидел у Кольки в кабине и считал на пальцах.
— Машин — двенадцать, — сказал он. — Не наших. — Загнул палец. — Учёт — один. Целый. С двумя горбами. — Загнул другой. — Сидоренко — один. Неразбиваемый.
В марте в Баладжарах было ноль, теперь двенадцать, хоть и не наших. Лукич всё равно их считал.
Дорога шла на запад, а справа, над городом, стояли горы, высокие, серые внизу и розовые наверху, от солнца. Вершины были в снегу, и одна, выше всех, конусом, стояла совсем белая.
В Андимешке было пятьдесят два в тени, а тут снег. В мае.
Колька смотрел на снег. За горами было море, за морем Баку, за Баку Волга, Сталинград, дальше степь, дальше Можайск. И где-то там, по дороге, под дождём или под солнцем, шёл серо-зелёный ЗИС с крестом, который просвечивает, с мелом под капотом, с Фомичёвым.
Андрей знал, что будет в июле под Орлом и под Белгородом. Знал, сколько там надо будет машин, и снарядов, и воды, и людей.
Колька положил руку на карман шинели. Шинель лежала за сиденьем — кто в Персии в мае шинель носит. В кармане была Дуськина ручка, холодная, всегда холодная, даже тут.
— Ты чего, Батя? — спросил Лукич.
— Снег, — сказал Колька.
Лукич посмотрел на снег, потом на Кольку.
— Снег не на учёте, — сказал он.
И не стал просить объяснить.
Колька смотрел на север.
Глава 6
От Тегерана дорога пошла на запад.
Шла она прямо и ровно, по плоскогорью. Справа и слева, далеко, стояли горы, голые и рыжие, а между ними лежала равнина, широкая и сухая. И пыль.
Пыль тут была не как в Загросе. Там она была белая и тяжёлая: поднялась и легла. А здесь мелкая, как мука, как пудра, и висела над дорогой, не оседая. Колонна шла в ней, как в молоке. Головная машина видела дорогу, вторая видела головную, а двенадцатая не видела ничего и ехала на звук.
Колька вёл головным, и ему было легче всех, но всё равно к обеду на зубах скрипело, пыль лежала на ресницах, набивалась за ворот и под ремень. Стёпка стал серый весь, с головы до сапог, как Захар. Только без креста.
Учёт шёл за кухней одно утро, как Лукич и обещал. До Казвина он не дошёл: встал посреди дороги, посмотрел на пыль, потом на Лукича и лёг.
Обратно в кузов его заводили вчетвером, по сходням, с мешком на голове.
— Пешком по чужой пыли он не согласен, — сказал Лукич. — Он степной. У него своя пыль есть. Казахская.
Вечером, в Зенджане, Колька пошёл по машинам.
Начал он со своего студера: открыл капот и снял крышку с банки воздухоочистителя. Это была масляная ванна, большая и круглая, та самая, которую Бельский показывал ему в Андимешке: «Они сделали. Мой. Почти».
Колька заглянул внутрь. Масло было серое: не каша, ещё нет, но серое и густое, как сметана, в которую насыпали золы. И это за один день.
Он выскреб его щепкой, как на Дону, промыл сетку в