Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Им. Там свои. Там верблюды. Трава. Речка. Холодно там. Наверху. — Он говорил быстро, как будто выучил. — Ему тут жарко, Пантелей Лукич. Он шерсть теряет. Он не жуёт. Он в кузове всё. То пароход, то кузов. Он ходить должен. А мы всё едем. А там он дома будет.
Лукич долго молчал.
— Списать мне его как? — сказал он наконец. — Пал? Не пал. Украден? Не украден. Отдан? Такой графы нету.
Он посмотрел на Синицына, который сидел на подножке с котелком и всё слышал. Синицын покраснел.
— Я тут новенький, Пантелей Лукич, — сказал он. — Я ещё не всё вижу. Верблюдов особенно.
Лукич повернулся к Стёпке.
— Ты его водил, — сказал он. — Ты и решай.
Колька стоял у студера. Он был сержант и мог сказать «не надо», но не сказал, потому что понимал, про кого говорит Стёпка. Не про Учёта.
Учёта свели по сходням, сколоченным из досок от ящиков. Сходни Учёт не любил и спускался боком, а Стёпка вёл его за верёвку и тихо говорил ему что-то, Колька не слышал что.
Потом в сумерках Стёпка повёл его вверх по долине. Колька пошёл следом, не рядом, а шагах в двадцати.
В стойбище их встретили собаки, большие, лохматые, с обрезанными ушами. Учёт на собак не посмотрел, а собаки посмотрели на Учёта и отошли.
Старик в белой шапке сидел у шатра, у огня, и при виде их встал. Стёпка подошёл к нему и протянул верёвку.
Старик не взял, а посмотрел на Стёпку сверху, как смотрел Учёт.
— Его зовут Учёт, — сказал Стёпка. — Учёт. Он казахский. Он воду носил. Под Сталинградом. Раненого вёз. Он сам ложится. Когда надо. Вы его не бейте.
Старик, конечно, ничего не понял, но выслушал и взял верёвку.
— Учёт, — сказал Стёпка ещё раз и показал на Учёта.
— Ушёт, — медленно повторил старик, будто пробуя.
Потом он протянул руку к шее Учёта, к синей тегеранской бусине, потрогал её и кивнул. Стёпка потянулся снять бусину, но старик взял его за руку, не дал и покачал головой.
Потом старик ушёл в шатёр, вернулся и насыпал Стёпке в ладони чего-то: белые шарики, сухие и твёрдые, как мел.
Стёпка вопросительно посмотрел на Кольку.
— Бери, — сказал Колька. — Это по-людски.
Стёпка взял. Обратно шли в темноте, Стёпка впереди, быстро, не оглядываясь. Сзади, от шатров, закричал Учёт, и Стёпка пошёл быстрее. Колька его не догонял.
Ночью Колька стоял в карауле: после воров стояли все, по очереди.
Во втором часу он услышал что-то мягкое и тяжёлое. Шаги.
По дороге, от стойбища, в темноте шёл Учёт, один, и на шее у него болтался конец верёвки, перегрызенный, мокрый.
Учёт прошёл мимо Кольки, не посмотрев, мимо Колькиного студера, мимо Петькиного, где фыркнули лошади, мимо Кравчукова — до самой кухни.
У кухни, с подветренной стороны, он остановился, подогнул передние ноги, потом задние и лёг, как всегда ложился, на своё место. Пожевал.
Из-под кухни вылез Лукич, который там спал со своим утопленником, сел и посмотрел на Учёта. Учёт посмотрел на Лукича сверху, хоть и лёжа. Лукич смотрел долго.
— Значит, на учёте, — сказал он.
Потом тяжело встал, припадая на правую, взял котелок и пошёл к речке.
Колька пошёл к студеру и открыл дверцу. Стёпка спал на сиденье, скрючившись, и в кулаке у него были белые шарики.
— Стёпа. Выйди.
Стёпка вышел, сонный, посмотрел на Кольку, потом туда, куда смотрел Колька, на кухню.
Постоял. Потом пошёл — не побежал, а пошёл, медленно, как к чужому. Подошёл и присел. Учёт повернул голову и опустил шею до самой земли, как тогда, в хуторе.
Стёпка уткнулся ему в шею, в шерсть, в клоки, и плечи у него затряслись.
Лукич вернулся с котелком воды, с солью, и поставил его Учёту под морду. Учёт понюхал и стал пить.
Колька стоял рядом и ничего не говорил.
— Я не плачу, — глухо сказал Стёпка в шерсть. — Это само.
— Само, — сказал Колька.
— Шерсть, — сказал Лукич и вытер глаз кулаком. — Лезет. В глаза попадает. Весна.
Утром на муле приехал старик, а с ним молодой парень с ружьём за спиной, старинным, длинным.
Старик остановил мула у кухни и посмотрел на Учёта. Учёт лежал и жевал, а у него под боком на шинели спал Стёпка, положив голову на шерсть, между передними ногами и горбом.
Старик смотрел долго, потом опять засмеялся и длинно сказал что-то парню. Парень тоже засмеялся.
Старик бросил на землю у кухни второй конец верёвки, свой, развернул мула и уехал.
— Чего сказал? — спросил Петька.
— Сказал — не его, — сказал Лукич. — Сказал — ваш.
— Ты ж по-ихнему не знаешь.
— А тут знать не надо.
Синицын достал блокнот, посмотрел в него, вырвал листок и скомкал.
— Я начал было акт, — сказал он и покраснел. — Хорошо, что не дописал.
В Тегеран вошли с юга, на шестой день.
Станция осмотра стояла на окраине: большой двор, залитый асфальтом, который на жаре плыл и пах, бараки, смотровая яма и два флага на шестах, наш и полосатый.
Здесь студеры сдавали окончательно. В Андимешке была приёмка, мелом, крестиками, а здесь — передача. Бельский объяснял: до Тегерана машина их, после Тегерана наша, а на горах ничья. На горах она сама своя.
Машины загоняли над ямой по одной. В яме стоял американец, сержант с фонарём, и стучал молотком по рессорам, слушал, как на железной дороге слушают колёса. Другой маленькой трубочкой с циферками мерил давление в шинах. Третий смотрел масло: вытаскивал щуп, нюхал, втирал между пальцами.
Записывал лейтенант с дощечкой, в очках, молодой, как Синицын, а может, и младше. Рядом с ним стояла наша переводчица, тоже лейтенант, с тонкой шеей, из Москвы, из института. По-английски она говорила правильно, по учебнику, и американец её переспрашивал.
Сидоренкиного студера не было. Лейтенант сразу нашёл это у себя в дощечке и постучал карандашом по строчке.
Синицын подал акт. Акт был на двух листах: обстоятельства, уклон, передача, тормоза, что спасено, шины — семь, сахар — столько-то, подписи. Синицын писал его полночи и переписывал дважды.
Переводчица быстро перевела суть. Лейтенант выслушал и коротко что-то спросил.
— Он спрашивает, водитель жив?
— Жив, — сказал Сидоренко из-за спин.