Пепел Оруина - Осипова Татьяна

Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

— Думаешь, победил? Думаешь, остановил меня? Я вернусь. Я построю новый флот. Я найду новых союзников. И тогда...

Он замолчал, глядя в иллюминатор на далёкую голубую искру Оруина.

— И тогда ты пожалеешь, сынок.

Капсула дрейфовала в бесконечности, унося его в неизвестность. Но где-то там, на планете, люди, которых он хотел стереть в пыль, смотрели на те же звёзды и верили в лучшее.

Война не кончилась. Но сегодня победила надежда.

Три месяца прошло с тех пор, как мертвая армада застыла на орбите Оруина.

Лекс считал дни механически, по привычке солдата — не потому, что ждал чего-то, а потому, что за годы службы разучился иначе. Семьи, где отмечают праздники, у него не было. Любимой, которая ждёт к ужину, — тоже. Были только даты операций, дни высадок, отметки в личном деле.

Теперь личного дела не существовало. В базе Конфедерации он значился дезертиром и изменником — статьи, по которым расстреливают без суда. Хорошо, что до Оруина им теперь не дотянуться.

Три месяца тишины. Три месяца без выстрелов, без взрывов, без криков «Воздух!». Тишина, которая всё ещё кажется Лексу обманчивой.

Он просыпался по ночам. Всегда в одно и то же время — в четыре семнадцать по местному. Будильник, вживлённый в подкорку годами службы. Тело, привыкшее к подъёму по тревоге, не умело расслабляться. Лекс лежал на нарах, вслушиваясь в гул вентиляции, и ждал. Когда завоет сирена. Когда задрожат стены от близких разрывов. Когда чей-то голос заорёт: «Воздух! Воздух, мать вашу!»

Гул не менялся. Тишина не взрывалась. Бой не гремел.

Он садился, тёр лицо ладонями — шершавыми, в мозолях, с навсегда въевшейся в поры оружейной смазкой. Пальцы находили старые шрамы автоматически: на левом боку, на затылке, над бровью. Тело хранило память о каждой пуле. Биография, записанная на коже.

Но сейчас болело не это. Болели мышцы, непривычные к покою. Суставы ныли от безделья. Лекс чувствовал себя механизмом, который поставили на консервацию, забыв смазать. Он вставал, натягивал куртку — старую, потрёпанную, с чужого плеча — и выходил наружу.

Город залечивал раны.

Там, где три месяца назад дымились развалины, теперь стучали молотки. Люди таскали доски, месили глину, поднимали стены. Пахло свежим деревом, извёсткой и потом — живыми запахами, не гарью. На улицах появились дети. Тощие, обожжённые солнцем и горем, с глазами, которые видели слишком много. Они бегали по разбитым тротуарам, пинали консервные банки, играли в войнушку. Один пацан, лет десяти, с разбитой губой, таскал за собой младшую сестру — та, совсем мелкая, года три, цеплялась за его куртку и не отставала. Дети войны.

Лекс обходил стройки, проверял укрепления, разговаривал с людьми. Коротко, по делу. Где нужно подвезти брёвна? Где поставить пост? У кого кончились пайки? Он работал на износ. Таскал доски, мешки с цементом, заливал фундаменты. Работа помогала не думать.

Не думать о том, что Конфедерация разваливается. Не думать о генерале Вальтере, который, по данным Макса, жив и залёг на дно. Не думать о кораблях Муран, застывших на орбите — мёртвых, но не уничтоженных.

Сера развернула госпиталь в уцелевшем крыле университета. Женщина оккупировала первый этаж, выветрила запах гари и расставила койки. Теперь она учила местных девчонок основам медицины. Лекс заходил к ней иногда — посидеть на ящике, послушать, как она командует. Сера не менялась: всё та же плотная фигура в старом кителе и седые волосы, вечно выбивающиеся из пучка.

— Руки мыть! — прикрикивала она на девчонок, не оборачиваясь. — Если ещё раз увижу грязь под ногтями — будешь полы драить неделю.

Док нашёлся в мастерской — огромном ангаре, заваленном металлоломом и платами. Старый инженер появлялся всегда неожиданно: то вылезал из-под груды хлама, то материализовался из облака искр. В свои шестьдесят с лишним он оставался сухим и жилистым, а его руки двигались с точностью ювелира.

— Смотри, — просипел он, заметив Лекса.

В руках инженер держал пластину с челнока Муран — матово-серую, тёплую, с прожилками, напоминающими нервные окончания.

— Это не электроника. Это живое. Выращенное.

— Опасно?

— Не знаю. Но интересно. Скажи Сере, что я жив и нашёл гравитационный стабилизатор. Целый. Поможешь притащить?

Они тащили эту махину полкилометра, матерясь и обливаясь потом. Но внутри у Лекса было спокойно. Нужное дело. Без этого он бы свихнулся.

Макс сидел в подвале, опутанный проводами. К нему стекалась информация со всей Галактики: о расколе Конфедерации, о перемещении флотов. Он часто ночевал прямо за терминалом, просыпаясь с отпечатками клавиш на лице.

— Есть новости? — спросил Лекс, заглянув однажды.

Макс вздрогнул. Под глазами — тёмные круги, щёки впали.

— Плохие. Отец объявился на периферии. Собирает сторонников. Говорят, с ним какие-то... не люди.

— Мураны?

— Похоже. Если он приведёт их снова...

— Не приведёт. Мы остановили их один раз — остановим и второй.

Эйден стал тенью Макса. Парень вырос, раздался в плечах, взгляд стал твёрже. Он носил оружие с лёгкостью профи, двигался бесшумно. Странная парочка: тощий гений в очках и бывший солдат, ставший ему братом.

Вечерами Лекс поднимался на крышу небоскрёба. Садился на край, свешивал ноги в пустоту. Внизу зажигались огни. Оруин выжил. Но Лекс знал: это ненадолго. Вальтер жив. Мураны не прощают потерь. Где-то там, в темноте, уже собирались новые силы.

Он докурил самокрутку, раздавил бычок пальцами и поднялся. Внизу его ждал Эйден.

— Лекс, там это... челнок садится. Опознавательные — Альянс. Запросили посадку. Говорят, с посланием.

Лекс посмотрел на звёзды.

— Идём. Встретим гостей.

Челнок Альянса сел мягко, почти бесшумно — старая военная модель, но ухоженная, с новыми опознавательными знаками: синий крест на белом поле. Двигатели затихли, трап опустился с шипением пневматики. По тому, как открылся люк, Лекс понял: внутри профессионалы. Никакой суеты — только холодный расчёт.

Первым вышел мужчина лет пятидесяти с жёстким лицом ветерана. Полковник Трофимов. Короткая седина ёжиком, квадратная челюсть и глаза, видевшие слишком много смертей. За ним — двое охранников, сканирующих пространство так, будто за каждым углом сидел снайпер.

И последней...

Он смотрел, как она спускается по трапу. Высокая, подтянутая, в полевой форме, сидящей как вторая кожа. Тёмные волосы стянуты в строгий пучок, но несколько непослушных прядей выбились и падали