После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн
Выбегаю на улицу и вижу, как Андрей мелькает за зданием малой сцены и скрывается в Измайловском саду.
Мы бежим по набережной реки Фонтанки, поворачиваем на Измайловский мост, дальше — по Вознесенскому проспекту до Александровского сада. Легкие рвутся на куски, сердце бьется, как сотни загнанных лошадей, и я сплевываю, сгибаясь пополам.
Андрей тоже стоит у дерева и тяжело дышит. Я вижу, что улыбка сошла с его лица и теперь ему страшно. Это придает мне силы, и, переждав десять минут, я продолжаю бег.
Дворцовый мост встречает ветром и заглушает мысли. На секунду даже забываю, где я, — и мысли, свернувшись в клубок, перемешивают калейдоскоп событий последних месяцев. Университетская набережная кажется бесконечной, и сил на то, чтобы бежать, уже нет. Я иду быстрым шагом, хватаю ртом соленый воздух и придерживаю бок рукой, потому что мне кажется: еще немного — и отброшу копыта прямо тут, так и не нагнав убийцу моей любимой.
Не знаю, сколько прошло времени, но день сменился вечером и солнце скрылось за горизонтом.
Андрей идет впереди и лишь периодически оборачивается, чтобы убедиться, что я всё еще преследую его. А я всё еще преследую его. Когда мы ступаем на Малый проспект Васильевского острова, до меня наконец доходит, куда он ведет меня, — и от этого ярость вновь овладевает моим сознанием.
Мы на Смоленском кладбище. Гадать, куда именно Андрей пойдет дальше, долго не приходится. Мы идем к тому месту, где умерла Марина. А умерла она из-за Андрея. Мы оба это знаем, но для чего ему нужно вести меня сюда — неизвестно.
Когда над головой начинает светить луна, я понимаю, что мы блуждаем по кладбищу уже не первый час. Голод и усталость накрывают волной, и меня начинает тошнить.
Я останавливаюсь и кладу руку на чей-то памятник. Холодный камень, скользкий от влаги, почти вибрирует под моей ладонью. Отдергиваю руку, осознавая, что мы пришли.
— Уже ничего не изменить, ты же это понимаешь? — прокричал Андрей.
Я вижу, что Андрей устал: его плечи опущены, а дыхание не может прийти в норму.
Не отвечаю и продолжаю смотреть на него. Андрей, несмотря на особенности, хорош собой — все девчонки липли к нему с первого курса. Высокий, спортивный, нахальный. Взъерошенная копна русых волос, щенячий взгляд зеленых глаз. Да в этом придурке было всё, чтобы привлечь любую — кроме Марины.
Она всегда говорила, что есть в Андрее что-то опасное, что пугает ее, и избегала его ухаживаний. А потом Марина заметила меня.
Мы сидели на мастерстве на заднем ряду, и она заговорила. Возвращаясь из театра в общагу, мы продолжили разговор — и как-то так вышло, что проговорили всю ночь. Она тогда удивилась и сказала, что думала, что я другой, а оказывается — вот какой.
Мы начали дружить, но осторожно, Марина была верующей, из очень религиозной семьи, и я знал, что ее нельзя пугать, нельзя касаться — можно лишь смотреть, разговаривать и желать. Я был нежен и внимателен: приносил подарки, устраивал сюрпризы, водил на спектакли. Вернее, проходки у нас всегда были бесплатные, но я уступал ей свободное место и стоял позади, наблюдая, как восторженно она смотрела «Братья и сестры» в МДТ.
А потом я заметил, что на эти же спектакли стал ходить и Андрей. Он словно ненароком приходил одним из последних и заходил со вторым звонком, вставал в темном углу или прятался за колонной. Но мне было ясно: он смотрит, наблюдает и как будто выжидает.
Я пытался с ним поговорить, но он назвал меня мнительным, сказал, что у меня мания преследования и что у всех студентов академии есть право бесплатно посещать спектакли. Но был один случай, когда стало понятно, что Андрей врет, что он преследует нас, преследует Марину.
В одну из теплых ночей мы сбежали с моей Джульеттой из общаги и наворачивали круги по Приме[12], пока не дошли до залива. Сняв кеды, мы принялись разучивать танец на песке, потом репетировали — и вдруг в свете луны я увидел, что на песчаном пригорке сидит Андрей. Рот его был искажен в сладострастной улыбке: он смотрел, как Марина в порыве чувств скинула джинсы, футболку и побежала к воде.
Я должен был избить его, пригрозить — но моя спутница бежала по волнам, и я знал, что должен оберегать ее. А вдруг ее унесет течением? Возможно, тогда наш одногруппник и захотел ее с такой силой, которая и привела нас сюда — на Смоленское кладбище.
— Я любил ее, ты любил ее, ты должен понять, что всё вышло случайно! — Андрей склонился над могильной плитой, лежавшей у его ног, и, вопреки здравому рассудку — а им тут и не пахло, — высунул язык, такой же длинный, какой был у Марины в моих кошмарах, и лизнул камень.
— Случайно? Нет, ты хотел сделать это!
Андрей с истошным воплем вскинул кулак в небо, а потом ударил себя в грудь, словно желая пробить себе ребра.
— Я ее любил! Любил, понимаешь? А она…
— Она боялась тебя — и не зря. — Я почувствовал, как на меня обрушивается волна спокойствия и решимости. Внутри словно всё встало на свои места, и я принялся оглядывать мрачные могильные камни.
Пара крыс мелькнула в темноте, и черный ворон с диким криком приземлился чуть поодаль от нас. Его когти царапнули плиту. Птица прокричала: «Кар-как-кар», и я не только услышал именно это «как» — но и знал как.
Совпадение ли, но под ногой лежал ровный окатыш, которому здесь было совсем не место. Я уже где-то видел этот камень. Он был гладким, почти круглым и блестел при свете луны. Не задумываясь, я коснулся его пальцами и почувствовал тепло — даже жар. Камень пылал, пульсировал, истекал у меня в руках.
— Ты не посмеешь! Ты же трус! — Андрей сидел на корточках и, схватившись за надгробную плиту, принялся раскачиваться, повторяя: — Трус! Трус! Трус! Трус! Трус!
Я ослеп. Ослеп от злости. Я занес камень. Я ударил. Я…
Хрясь, хрясь, хрусть. Месиво под пальцами заставило на секунду отвести руку, и я уставился на камень, который кровоточил и бился у меня в ладонях. Сбоку что-то привлекло внимание — и я заметил Барсика.
Он, ловко подпрыгнув, приземлился на соседний памятник в виде ангела с распростертыми крыльями, которые так часто ставят на могилах детей. Выгнув спину и распушив щеточкой хвост, кот уселся, склонил мордочку набок,