После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

— Пошли.

Девушка радостно подпрыгивает, и тут я впервые вижу, что она изменилась. Моя прекрасная Марина: фарфоровая кожа, длинные тонкие ноги, головка в форме сердечка — теперь вдруг словно скукожилась. Кожа местами в буро-серых пятнах, ногти на руках оттенка синей мглы, а язычок, который скользнул по губкам, слишком велик для такого прекрасного ротика. Но я моргаю — морок уходит, и передо мной вновь моя нимфа, мое чудо и смысл жизни, который у меня отняли.

— Ну, идем! — радостно говорит она и выбегает из комнаты.

Я обреченно следую за моей Джульеттой. Путь наш всегда ведет к заливу.

Обычно моя спутница распевает песни, танцует, смеется, говорит, что у нее есть идея нового отрывка: как раскрыть конфликт, где будет иголка[9] и как можно построить сцену. Я всегда киваю, следую за ней и в какой-то момент забываю, что Марина-то мертва, что иду я с духом и ничего этого не будет.

А мы уже дошли до новостроек, пробираемся через закрытый забор и идем по песку. Я тоже говорю девушке о своих идеях, обсуждаю с ней планы, говорю, что люблю ее и мы обязательно поженимся, года через два, когда нам обоим будет двадцать один, а потом поступим в театр, будем сниматься в кино. Вернее, Мариша точно будет сниматься, а я стану режиссером и начну снимать фильмы с ее участием. Мы прославимся, а потом замахнемся на Голливуд и покажем им всем. Так хорошо становится, что я пытаюсь коснуться ее, а Мариша дразнит. Сначала она снимает кофточку, потом футболку под ней, а потом и джинсы.

Когда мы доходим до берега, то идем по правой стороне, проходим порт и выходим к морю. Мариша снимает беленький лифчик, следом трусы и голышом забегает в море, вскидывает руки к луне и плывет вдаль.

Моя Джульетта зовет меня, и я следую за ней, но не иду в воду, а жду ее на берегу. Потом говорю ей, что через несколько часов у нас пара и что мы не сделали домашку. Тогда Марина меняется, девушка начинает понимать, что эту тему она пропустила. Ее лицо мрачнеет, словно моя Джульетта вспомнила, зачем мы шли сюда, и ее поведение резко меняется. Она становится нервной, беспокойной, кусает губы, ломает пальцы.

— А помнишь, как мы все гуляли по Смоленскому и пили? Так весело было. — Марина замолкает и закусывает губу. В ее глазах сияют звезды, но в уголках губ затаились печаль и страх.

Я силюсь выговорить что-то, но вижу: вдалеке, на стыке неба и моря, там, где тьма соединяется в единое целое, зарождается тонкая полоса света. Рассвет уже разминается, чтобы подвинуть ночь с пьедестала.

— Эй! — Марина склоняет голову.

— Опять ты за свое? — вскакиваю я. — Не хочу вспоминать это, что ты привязалась? Я же столько раз говорил, что мне больно воскрешать в памяти тот день! — В душе ворочается ком, весь в иголках: он ранит, разрывая ткани, царапая сердце.

— Мне пора, — почти вскрикиваю я и встаю. Не хочу оставлять ее, но должен. Мне дорого дается осознание того, что Марина умерла, а я-то всё еще жив.

Она продолжает сидеть и поджимает под себя ноги, а потом обхватывает их и начинает укачивать себя, словно маленького ребенка. Со спины я вижу, что на затылке у Марины зияет рана. Хочу отвести взгляд, но не могу. Кровь должна была давно застыть, но, вопреки всему, она всё еще пульсирует и стекает девушке на плечи. И тогда я вновь вспоминаю тот день. Мороз покрывает тело гусиной кожей, а слезы невольно подступают к глазам.

— Зачем ты вообще подпустила Андрея? Ты же сама говорила, что боишься его! Зачем, Марин?

Она поворачивает голову и начинает говорить, но, как и всегда, я не слышу ее слов. Первые лучи солнца коснулись моего лица, оставляя Марину в тени.

Моя Джульетта вновь поворачивает голову — скорее всего, она кричит: лицо напрягается, глаза широко раскрыты, но слова превращаются в шум ветра, в шелест песка.

Лицо Марины куксится, она открывает рот еще шире — темный и огромный язык, словно змея, вываливается наружу. Мне видно, как на нем копошатся мухи, как с него осыпаются трупные черви, а сам он кусками разваливается, обнажая бездну и желтые зубы.

— Зачем ты пошла с ним? — кричу я, в ужасе наблюдая, как тело моей любимой превращается в желе и трясется, трясется. — Когда я пришел, было слишком поздно — мне не удалось тебя спасти… Прости.

Марина бьется в конвульсиях, руки выворачиваются в суставах. Я вижу, как ее пальчики тянутся ко мне; какой-то шепот проникает в мое сознание. Закрываю уши ладонями и кричу. Последнее, что я помню, — это как вместо глаз любимой на меня смотрит пустота.

Просыпаюсь ровно в шесть. Утро. Вино растеклось алым пятном на полу, пахнет едким спиртом. Голова гудит, а сердце колотится так, что, боюсь, я скоро стану первым представителем театрального вуза, кто умер от инфаркта во сне.

На месте, где лежала Марина, сбиты простыни и тянется тонкий, приторный аромат гвоздик. Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить, что же такое важное она хотела мне сказать — а я не услышал. Но память меркнет, оставляя лишь ощущение: сегодня в полночь всё повторится, и мой ангел смерти вновь навестит меня.

Бросаю взгляд на окно и, к моему удивлению, вижу Барсика. Кот нежится в лучах солнца, но, завидев меня, словно ухмыляется — топорщит усы и зевает, а затем прыгает на форточку, задирает хвост трубой и исчезает.

Подбегаю к окну, смотрю вниз со второго этажа и вижу, как этот наглец, всё еще пользуясь временем, отведенным для живых, медленно скрывается за поворотом. Хотя почему-то я был уверен, что с ним произошло что-то страшное.

Не нравится мне этот кот. Это уже не мой Барсик.

Наспех бегу в душ, смотрю в зеркало — там кривая рожа с воспаленными глазами. Вздыхаю и понимаю, что это уже не исправить. По пути покупаю какую-то булку и кофе, бреду по Среднему проспекту. Солнце подло освещает мрачный город — хотелось бы, чтобы оно разогнало и тучи в моей душе.

Мне надо пройтись, прежде чем начать жить в реальности и продолжить репетиции. Сегодня мы должны раскидать на ногах «Отелло», а до этого — сцендвижение, речь, философия, русская литература, а потом уже мастерство.

После глотка крепкого кофе наступает облегчение, и я закуриваю первую сигарету. В метро ревет поезд; я пробегаю