После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

Сдвинув фуражку на затылок, Кита продолжил орудовать шваброй.

Существа набирали полные ведра рубинового сияния и оттаскивали их к табло. Там как раз меняли очередные числа. Толстяк умиротворенно закрыл глаза. Кита счищал слой за слоем, словно корки с пригоревшего зефира. Юношу посетила мрачная мысль. Теперь он не оставит этого бедолагу. Не сможет. Как и тех, кого приведут позднее.

Он оглядел себя. Ему не нравилась новая одежда. Особенно ливрея. Зато в остальном Кита остался собой, обычным растерянным парнем, участником «Клуба Двадцати». Он повернулся к служащему вокзала, уносившему рюкзак.

— Эй, подожди! Я когда-либо покину это место? — прокричал Кита. — Существует хоть какой-то шанс?

Голова в фуражке повернулась.

— Разумеется. Время не бесконечно.

Почему-то при этих словах Кита вспомнил поезд, охваченный пламенем. И крошечные фигурки, пробиравшиеся по крыше этого мчащегося огненного болида. Кто-то еще угодил в ловушку.

Кто-то еще…

Неожиданно Кита понял, что счастлив. У него появилась цель. Что угодно, лишь бы не томиться в зале ожидания. Парень вернулся к своим новым обязанностям. Спустя несколько минут — или веков — на задворках сознания забилась мысль. Она звенела как маленький серебряный колокольчик.

Время — оно же действительно не бесконечно.

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ МЕРТВЫЙ ПРИДЕТ К ТЕБЕ, НЕ СНИМАЙ С ШЕИ КРЕСТИК.

Полночь — время, когда духи приходят к любимым.

Я открываю глаза и знаю, что на часах вновь полночь. Вы спросите меня, почему я не сплю в это время? Всё просто. Последний месяц я стараюсь лечь как можно раньше и бегаю до изнеможения на стадионе, лишь бы не проснуться и не увидеть эти чертовы четыре цифры. Хотя не уверен, что ноль — это вообще цифра или число: в математике я не силен. А четыре ноля — вообще прелюдия к цифрам. Для меня же это — отсчет беды, боли и горя.

Марина лежит напротив и смотрит на меня. Ее глаза — два океана, в которых я хотел бы утонуть и до последнего времени — тонул, тонул. Но теперь ее глаза — две бездонные пропасти, которые каждую ночь вынуждают меня вскакивать с постели и в ужасе включать свет.

Засыпаю я лишь под утро, сжимая в одной руке алкоголь из «Пятерочки», а в другой — крестик. Тот самый, который мама заставляла носить меня в детстве, а я вечно ворчал, снимал и прятал его в комнате. А потом она как-то отвезла меня в гости к двоюродной чокнутой бабушке, и та, посмотрев на меня, сжала мои плечи; сухие пальцы впились, как когти, оставляя следы на коже, и женщина зашептала мне в самое ухо так, чтобы мама не услышала:

— Никогда не снимай крестик от полуночи и до рассвета, слышишь? Если снимешь — мертвецы смогут коснуться тебя. А если коснутся, то уведут за собой.

Орал я тогда как резаный, мать тоже орала как резаная. А потом и бабка орала до тех пор, пока наша машина не скрылась за поворотом, — и больше чокнутую старуху мы никогда не видели.

Ну, вернее, я видел, когда она умерла: тогда эта женщина пришла ко мне и всю ночь зелеными, гнилыми ногами топтала ковер в прихожей, заглядывала в комнату и корчила рожи. И всё твердила:

— Крестик не снимай. Крестик не снимай. А то я тебя поймай.

Стыдно признаться, что после этого на следующее утро мне пришлось выкинуть постельное белье и заменить матрас.

Потом были дед, еще одна бабушка и кот Барсик. Но стоит добавить, что Барсик не исчез и периодически заглядывает: садится на подоконник, смотрит на меня, тяжко вздыхает, а потом так же молчаливо уходит.

Является кот тоже в полночь. Я уже успел за эти годы прочитать кучу разной эзотерической литературы и понял, что полночь — время духов. Завеса становится тоньше, а вернее, вообще открывается и позволяет им беспрепятственно ходить среди живых. Но я-то не дух: я учусь на втором курсе театральной академии в Питере, бегаю по ночам вдоль Невы и жду… жду, когда же уйдет Марина. А она всё не уходит.

— Ты меня боишься? — Головка Марины в окружении рыжих кудряшек подрагивает, и девушка вытягивает тонкий указательный пальчик, но, как и всегда, не может коснуться меня: невидимая преграда или что это — точно не знаю — не пускает ее.

— Нет, Мариш, ты же знаешь, что не боюсь, — отвечаю я и чувствую, как сердце вновь сковывает лед.

— Ты меня любишь?

— Да, — искренне отвечаю я.

— И будешь любить всегда? — Глаза прищуриваются, и носик морщится, а губы обнажают небольшие жемчужные зубки.

— Да.

Сейчас Марина точно такая же, какой я ее запомнил. Прекрасная, чарующая, моя Джульетта. Когда мы стали ставить отрывки из Шекспира, то вопрос о том, кому достанется роль юной Капулетти, ни у кого не вызывал сомнений, хотя и для Офелии бы Мариша подошла прекрасно. Но был в ней какой-то рок и надлом, в котором она должна умереть не от отчаяния, а от сильной любви, от страсти. Так и случилось.

— Хорошо, — говорит она и ложится на спину. — Мне скучно, пойдем гулять?

— Опять? — спрашиваю я и чувствую, как меня влечет к ней. К юной, прекрасной Джульетте, к моей Марише, которую месяц назад я нес на руках. Гроб нес на руках. А в гробу — Марина.

Весь курс стоял, как стая галок, вот только галки эти уже всё забыли и продолжают жить, смеяться, играть чертовы отрывки, прыгать на акробатике и нараспев произносить:

— Жлу-влу-злу-жлу, жло-вло-зло-жло, жла-вла-зла-жла, жлэ-влэ-злэ-жлэ, жли-вли-зли-жли, жлы-влы-злы-жлы.

Я вскакиваю с постели, отбрасываю бутылку с вином и, схватившись за волосы на голове, начинаю рвать их в отчаянии и скулю. Пряди лезут клоками и падают на линолеум. Скулю я тихо, чтобы через стенку в общаге не слышали ребята.

В комнате я остался один: сначала от меня, как от прокаженного, съехал Олег, а потом и Димка переехал к брату. Они, конечно, придумали тысячу отговорок: что надоело жить в общаге, что давно планировали снять квартиру. Но и так было понятно, что это из-за меня, а вернее, из-за Марины, с которой я шепотом говорил по ночам.

Деревянная рама открыта и впускает соленый, потный воздух с залива, а мне всё равно душно.