После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

Я закрываю потертый том Шекспира, приваливаюсь к поручню и закрываю глаза, стараясь отогнать тот мрак, что наводят на меня эти строки.

На сцендвижении Ленка, словно кобыла, разбегается и запрыгивает мне на руки. Я, присев, позволяю ей раскинуть руки и отбрасываю назад. Одногруппница спрыгивает и довольно хихикает. Я же смотрю на эту глупую рожу и думаю: вот лучше бы она умерла — и сотни ей подобных Ленок, — чем одна моя Марина.

Сокурсница еще раз разбегается и кричит мне с другой стороны зала:

— А сейчас давай рюкзачком! Поймаешь же меня? — В тоне Ленки сквозит игривость, она дня два подождала после смерти Марины и начала липнуть, как навозная муха. Хотя, следуя этой логике, я, видимо, навоз.

Я смотрю, как в замедленной съемке, на движущееся тело: как подпрыгивают щеки, как растопыриваются руки и Ленка, делая замах ногой, разворачивается в полете и прыгает. Странно, но мне даже интересно: а что, если…

Крик Ленки звучит оглушительно, к нам сразу же спешат все, подбегает Максим Валерьевич.

— Что тут у вас произошло? Галкина, ты чего орешь как резаная?

— Он меня не поймал! — тыча пальцем-сосиской, визжит Лена.

Я смотрю на нее и понимаю: эта девушка неорганична не только на сцене, но и в жизни. Так что ее не спасет даже Шукшин с деревенской прозой, для которой она якобы и рождена.

— Морозов? Какого хрена не поймал Лену?

— Галкина решила в процессе поменять упражнение и крикнула мне. Я не успел подготовиться — а она уже летит на меня.

Максим Валерьевич переводит взгляд с меня на Галкину, потом на остальных. Рядом со мной стоял Дима, поэтому следующий вопрос задают уже ему:

— Ты видел, что произошло?

Дима, не глядя на меня, кивает и говорит:

— Лена решила сменить прыжок на рюкзачок, всё так, — произносит он без энтузиазма и по-прежнему не глядя на меня.

— Понятно! Так, Галкина, идти можешь? — Максим Валерьевич наклоняется к ней.

Но та злобно смотрит на меня и едва слышно шипит:

— Вот урод, так и знала, что всё это правда! — Она тянется к Максиму Валерьевичу и обхватывает его шею.

Тому ничего не остается, как поднять эту тушу на руки и отнести в медпункт.

Я сжимаю кулаки и чувствую, как злость охватывает тело.

— Чего, блин, о чем она? — Я поворачиваюсь к Диме и вижу, как тот наконец-то смотрит на меня. И мне не нравится взгляд приятеля.

— Какого хрена вылупился? О чем эта дура вообще?

Дима шмыгает носом, словно провинившийся пятилетка, но всё же отвечает.

— Ну ребята поговаривают, что ты умом тронулся после… ну ты понял, — произносит одногруппник не моргая.

Я не могу понять: сказал ли он это потому, что действительно так говорят, или же для того, чтобы успокоить меня? Я начинаю замечать, как приятель осторожно делает шаг назад и принимает стойку, готовый защититься от удара.

— Ты меня боишься, что ли? — спрашиваю я и замечаю, что все вокруг ведут себя как-то неестественно тихо.

Маша и Катя стоят в стороне, сбившись в кучку, словно голуби. С того дня они со мной практически не общаются. Артем и Никита старательно делают вид, что маты под ногами — самый интересный объект для изучения. А Андрей… Я вижу его боковым зрением через дальнее зеркало: парень стоит, сжав кулаки, и тоже смотрит на всех. При этом я чувствую, что он тоже, как и я, теперь — прокаженный. Его тоже избегают, его тоже боятся.

— Мы все за тебя боимся, скорее, — выдавливает наконец-то Дима. И я понимаю, что он врет.

Дальше всё идет как обычно. Ленка гордо возвращается на речь и периодически прихрамывает — когда вспоминает, что, вообще-то, сегодня ушиблась. На меня она больше не смотрит и, кажется, уже успела выбрать новую жертву — Артема, который первым спросил, всё ли у нее в порядке, отчего на ее глупом лице появилось страдальческое выражение.

— Да, но вот тут болит. — Ленка задирает юбку и показывает пальцем на пятую точку в обтягивающих тренировочных лосинах.

Боже храни того, кто придумал театральную форму, и мы сейчас дружно не лицезреем розовую ляху этой дуры! Я отворачиваюсь, чтобы не сблевать при виде развернувшейся передо мной сцены.

На мастерстве клубами стоит сигаретный дым. Один из старейших педагогов в академии взирает на отрывки и лишь периодически трясет головой и говорит:

— Крикуны, ну чего вы раскричались, разве в этом суть? В этом конфликт? Он же внутри должен быть, звенеть в тишине, а вы все «га-га-га», рты раскрываете, а толку-то? Просто воздух сотрясаете.

Я ставил отрывок с Андреем, Машей и Катей: Отелло, Яго, Дездемона и Эмилия. Стараюсь избегать Андрея как могу, но так или иначе он всегда рядом. До начала показа отрывка мы пару раз прошли всё, но без огонька, что ли. Поэтому сидим сейчас по разные стороны мастерской и ждем, когда очередь дойдет до нас. Если дойдет, ведь Кравцова Надежда Михайловна от объяснения, как надо играть, часто уходила в воспоминания юности — о том, что раньше всё равно было иначе, а сейчас люд обмельчал, как и душа его.

Я вновь закрываю глаза. В последнее время это единственное, что помогает мне прийти в себя, отключиться от происходящего, а потом вернуться и заземлиться в своем роде. Считаю вдохи и выдохи, отгоняю призрак Марины, а потом чувствую толчок и понимаю, что уснул.

В голове всё еще мутно, но, открыв глаза, я вижу рядом Андрея, который пихает меня и говорит:

— Пошли, пошли. Мы через одного, надо реквизит подготовить.

Я сонно киваю и прохожу через ряд разбросанных стульев, на которых взгромоздились, как черные вороны, студенты.

В каптерке беру кожаный плащ. Интерпретация Шекспира у нас современная, поэтому в ход идут и берцы. Мы тихо выходим из мастерской и забегаем в соседнюю пустую гримерку, раскидывая реквизит где попало.

Маша скидывает купальник, даже не заботясь о том, что мы рядом. И я вспоминаю, как для Марины — единственной — это было стыдно: она всегда переодевалась в туалете. Что-то комом встает в горле, и я даже начинаю думать, что теперь никогда не смогу посмотреть на