После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

Подготовившись, мы толчемся в коридоре и ждем, когда закончится разбор отрывка «Виндзорских насмешниц». Никогда мне эта пьеса не нравилась, и я терпеливо жду, когда наступит наша очередь.

Маша распустила волосы, и мой взгляд останавливается на ее завившихся после косичек русых волосах. Отблеск света от лампы на них напомнил мне о Марине, но я трясу головой и отворачиваюсь. Катя же обнимает сестру и чуть отводит в сторону. Я делаю вид, что не замечаю этого, но всё же задумываюсь над тем, что надо вести себя как нормальный, психически здоровый человек. Видимо, предел моего горя для всех уже должен был закончиться — и дальше мне предстоит снова стать «нормальным». Что бы это ни значило, черт побери.

Наконец-то громко раздается назидательное наставление Фальстафу, и миссис Пейдж последней покидает сцену. Ах, толстый старый плут! Что бы мы с нимни сделали — всё будет мало. Пускай отныне будет вам известно, Что может женщина веселой быть и честной. Верны мужьям шалуньи и насмешницы, А в маске благочестья ходят грешницы[11].

После этого мучительно долго длится разбор и наконец-то наступает наша очередь.

Я собираюсь, делаю вдох и, сжав челюсти, раскрываю дверь, начиная реплику в темноте.

Мы заранее продумали, как ребята расставят реквизит, пока я произношу текст, — и лишь после моих слов загорелся софит, освещая угол, где в окружении двух смятых простыней лежит притворно-спокойная Маша. Ее волнение выдает лишь высоко поднимающаяся грудь.

Я развиваю сцену и обращаюсь к Маше — та отвечает. Мы продолжаем диалог словно в танце, до тех пор, пока она не произносит:

— Прочту молитву только!

Я в ужасе смотрю на Дездемону, на Машу, а потом смыкаю руки на ее горле со словами:

— Слишком поздно.

Повернув голову, я вижу Андрея и не понимаю, почему он вообще участвует в этой сцене и как так получилось, что мы ввели Яго в этот отрывок. Он глядит на меня из каптерки, пока мои руки делают вид, что давят на горло Маши. Стук в мастерскую — и раздается голос Эмилии, точнее, Кати:

— Мой господин! Эй, эй, мой господин!

Я чувствую раздражение и злобу, в ожидании, пока кто-нибудь разорвет эту чудовищную сцену. Сам того не замечая, я стискиваю пальцы и начинаю давить на шею Дездемоны. Ее чистые, зеленые глаза округляются и часто-часто моргают, явно не подозревая, что сейчас… Сейчас…

Я вижу, что Андрей высовывает голову из каптерки, поворачивает ее под неестественным углом и вдруг делает поворот на триста шестьдесят градусов. Я в ужасе замираю, забывая слова. А пальцы всё это время смыкаются в замок и соединяются над белой плотью.

Андрей радостно подпрыгивает и начинает улюлюкать — но так, что никто из зала не может этого видеть, кроме меня. Голос Кати, вернее Эмилии, криком разносится по мастерской:

— Эй, сударь, сударь, сударь!

Я молчу, потому что не могу отвести взгляда от Андрея, который теперь присел на корточки и, прижав руки к губам, что-то шепчет мне. По коже тоненькой струйкой стекает пот, а по лицу катится слеза. Она падает прямо в рот Дездемоне, которая наконец-то поняла, что это не шутка, и начинает рыпаться сильнее. Но уже поздно: из ее горла не может вылететь ни звука, так как время упущено — и теперь из него доносится только сип.

Посреди сцены я слышу, как Надежда Михайловна, вопреки обычной тишине, говорит:

— Вот, смотрите: никакого крика, только эмоции. Дездемоне и не надо кричать, молить о помощи — мы это понимаем по ее игре, по телу.

Голос Эмилии обрывает эту ниточку реальности, и я знаю, что скоро она ворвется и закончит то, что должно прекратиться.

Андрей щерится и закрывает рот руками в ожидании финала. Его глаза наливаются кровью, а поза выдает нетерпение.

Хлесткий удар по щеке приводит меня в чувство, и я вижу раскрасневшуюся от бега Эмилию — то есть Катю, — которая отбрасывает меня в сторону и почти кричит:

— Ты что творишь?

— Что? — Я не узнаю свой голос и вижу, что Андрей стоит рядом и притворно качает головой.

Я смотрю на Машу, которая сгибается пополам и начинает кашлять. Увидев меня, она отшатывается и забивается в угол. Катя бережно обнимает ее за плечи и пытается укрыть от моего взгляда. А я поднимаюсь и начинаю двигаться на Андрея. В моем сознании словно зажгли фитиль — и я вновь вспомнил тот вечер на Смоленском кладбище, когда он так же стоял рядом с Мариной, говорил ей нежные слова, обнимал сладострастно и жадно, липко, мерзко целовал.

— Это всё ты! Я помню! — Мой крик накрывает мастерскую. — Я знаю, что это ты во всем виноват!

— Что происходит? Этого всего нет в тексте! — Надежда Михайловна наконец-то покинула «полинезийскую эру» и вернулась в двадцать первый век, осознав, что отрывок из Шекспира пошел не по тексту.

— Ты сумасшедший, — едва разлепляя губы, произносит Маша, пряча лицо на груди сестры. И я вспоминаю, что ровно эти же слова произносила моя Джульетта перед смертью.

— Неужели вы не понимаете, что Марина умерла из-за него? — Я вытягиваю руку и указываю на Андрея, который принял серьезный вид, скрестив руки на груди. Что-то в его лице заставляет меня отпрянуть, но потом он слегка вскидывает левый уголок губ и произносит:

— До-ка-жи.

В мастерской начинается суета, все подбегают к Маше. Ленка ликует и кричит, что сегодня я и на нее напал. «Дура! Корова, она же сама упала!» Но это всё меркнет перед тем, что я знаю: мне не удастся доказать вину Андрея, и поэтому выход только один — отомстить ему самому.

Отелло, то есть я с диким криком бросаюсь к врагу, но тот успевает увернуться и выбегает из мастерской. Черные кеды скрипят по доскам и утопают в мягкой зеленой ковровой дорожке. Я вижу, как он сворачивает налево и бежит в сторону столовой, но потом скрывается — и на лестнице слышится топот ног.

— Стой! — кричу я, не надеясь услышать ответ.

Но до меня эхом доносятся слова:

— Не догонишь, не поймаешь! Не докажешь! — Крик похож на детское улюлюканье, и я вскипаю, чувствуя, что больше не в силах контролировать себя. И если у меня получится его поймать, то я убью его.

Толкаю плечом какого-то артиста, который как раз проходит мимо. Тот, привыкший к театральным жестам, громогласно разражается руганью, призывая в свидетели Господа