После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

Во мне всё ныло от боли, глаза слезились. Лицо Андрея превратилось в кашу, за которой не было видно его черт, но я продолжал вбивать камень в череп, пока не услышал подозрительно звонкий хруст. Знакомый хруст.

«Так надо, так надо», — повторял я про себя.

Андрей уже не держался за край могильной плиты и, повалившись ничком, лежал на спине. Мое тело скрывало от него лунный свет, который ласкал мой затылок, гладил мою шею. Я почувствовал какое-то дуновение, оторвал взгляд от того, что было Андреем, — и увидел ее. Марину.

Она стояла надо мной, закусив нижнюю губу. Ее глаза сверкали, волосы горели огнем. Тело было обнажено.

— Так, давай еще, еще, убивец! — произнесла моя Джульетта.

Я удивился, как она это сказала: «убивец». Марина протянула ко мне пальчики и отпрянула, шикнув. Зашипев, поднялся и Барсик. Марина выпятила губки, обиженно надула щеки и протянула пальчики питомцу, который принялся их вылизывать. Я видел, как изо рта кота капает кровь, с ладоней Марины капает кровь, с моих рук капает кровь.

— Что ты здесь делаешь? Как ты здесь очутилась? — Я перевел дыхание и не смотрел на то, что было Андреем.

— Вышла погулять, как и тогда на Смоленском, помнишь? Тут всё и произошло. — Марина отняла руку от Барсика и чмокнула его в лоб. — Хороший у тебя был кот. Добрый.

Я едва не поперхнулся от смеха, вспомнив, как в детстве Барсик располосовал мое лицо до крови, оставив жуткие шрамы, которые навеки застыли белыми полосами. Меня в театралку-то и взяли из-за них — из-за характерности. Все роли мерзавцев и уродов мигом стали моими. Поэтому я так удивился, когда Марина посмотрела на меня, заговорила со мной.

— Жаль его, он не заслужил такой смерти.

Я опустил руку, но продолжал сжимать в руках камень. Странно, но я не помнил, как умер Барсик: что-то смутно всплывало в сознании, но затем тяжелая металлическая дверь закрывалась с грохотом, оставляя это воспоминание в темноте.

— Как он умер? — Я не хотел задавать этот вопрос, но губы не слушались меня.

Барсик повернул мордочку ко мне и жалобно мяукнул. Марина кивнула и что-то прошептала ему.

— Да, я тебя понимаю, дружок! — сказала девушка, и я увидел, как ее груди поднялись от тяжелого вздоха и опустились. Гладкий живот блестел на свету.

— Упал, — коротко произнесла Марина и упрямо посмотрела в мою сторону.

Я открыл рот и закрыл. Вспомнил балкон на девятом этаже, вспомнил, как Барсик любил ходить по самому краю, шугая голубей. Мама тогда очень переживала и заказала сетки. Мои шрамы от царапин только перестали болеть, и я смотрел, как Барсик ехидно шикал на птиц и аккуратно ступал черными лапками по краю.

Я не помню, что именно меня испугало, почему я вскочил и подумал, что сейчас придет мама — и всё. Секунда — и Барсик не ступает по краю. Секунда — и Барсик внизу. Секунда… Но почему именно эта секунда меня и пугает? Я мог помочь? Я должен был помочь?

— Да, он упал, — говорю я и встречаюсь взглядом с Барсиком. И возможно, мне кажется, но его черные кошачьи губы растягиваются в улыбке.

— Он очень тебя любил.

— И я его, — говорю я искренне, забыв об Андрее, и делаю шаг к Марине, к Барсику.

— Даже смерть не может разлучить тех, кто любил живых. Понимаешь?

— Поэтому и ты тут? — спрашиваю я.

— Да, поэтому и я тут. Я тебя любила, по-своему. А помнишь, как я умерла? — Марина тоже делает шаг, и я испытываю физическую боль от желания коснуться ее, обнять. Но на грудь словно повесили камень — и он оттягивает меня, останавливает.

Я касаюсь свободной рукой корпуса и понимаю, что это крестик — тот самый крестик, который бабка мне сказала никогда не снимать ночью, ведь тогда мертвые смогут коснуться меня.

Марина жадно следит за моей борьбой: как я ворочаю крестик в руках и натягиваю цепочку до носа, желая снять ее, но потом вновь опускаю на законное место, отчего меня снова тянет вниз, к земле, словно на груди был не крестик, а якорь.

— Прекрати! Посмотри на меня! — Любимая подлетела ко мне, словно ветер, и принялась биться, как ночная бабочка бьется о лампу, пока не сгорит от жара.

Я опускаю руку и вижу, что Барсик у моих ног, но ластится он только к Марине.

— Почему всё это время ты хотела, чтобы мы пришли сюда? Я убил его, видишь? Ты отомщена и свободна теперь. — Я облизываю губы и чувствую медь, чувствую соль. Медь — от крови. Соль — от слез.

Марина остановилась и распахнула глаза, посмотрев на мой палец, который указывал на то, что было Андреем.

— Это он? — Марина повторила мой жест и пальцем уперлась в землю, а потом присела на корточки и понюхала лицо парня.

— Да… — Силы оставляют меня, и горе накатывает тяжелой волной, в которой я тону. Закрываю глаза. И вспоминаю тот день.

Вечер. Мы все выпили после мастерства и продолжали пить. В руке у меня та самая бутылка дешевого вина из «Пятерочки», которую я умело прятал под худи, когда проезжала полицейская машина. Но мы в Питере и всем всё равно.

Мы идем по набережной Фонтанки, горланим песни, пока меня не пробирает хохот и я не шепчу на ухо Марине:

— Жопа.

Вокруг раздается гвалт смеха — и все знают, что игра началась.

Марина, наша примерная Марина, которая не хотела пить, но выпила за компанию, охмелела первой. К удивлению дружной толпы — Димы, Маши, Кати, Артема и Андрея, — она прибавляет звук на полтона и, нагнувшись, произносит мне в самое ухо:

— Жопа.

Я и не рассчитывал на то, что Марина ответит, поэтому обомлел от того, что почувствовал в груди, когда воздух изо рта девушки коснулся моего уха. Я поворачиваю лицо к ней и встречаю прямой, страстный взгляд, от которого на секунду забываю, где нахожусь, и спотыкаюсь.

— Оп-па, Мариша! Да ты же наша! — кричит Андрей и встает по правую сторону от Марины и, отвернув лицо, говорит уже громче: — Жопа!

Цепочка «жоп» подхвачена — и вот спустя тридцать выкриков Маша рвет глотку, когда мы проходим по Измайловскому мосту.

Я, подхваченный бурным весельем, делаю глоток и вновь ловлю заинтересованный взгляд Марины. Чувствую, как ее ладошка касается моего локтя, а потом, как бы невзначай, обхватывает мою ладонь. Рука у Марины холодная: ночной воздух свежий,