После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн
Только не они одичалые, а мы: сидим в доме, выползаем под вечер, нюхаем наружу и — обратно на диванчик.
В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, если этой ночью снова местные шутнички станут в окошко ломиться, я сама выйду с ними разберусь, чтобы неповадно было старушек пугать. На Маринку никакой надежды нет, зачем ходила, раз никого не увидела. Тоже мне решальщик.
ЭТОТ ПОГРЕБ БАБУЛЮШКУ, видно, никак не отпускал. По дороге в туалет я краем глаза заметила, как наша бравая старушка открыла дверцу и тихонько спускается вниз. Могла бы кого-нибудь из нас позвать, чтобы помогли, но нет же. Понятно, старческие завихрения.
Если бы мне так сильно не приспичило, разобралась бы сразу. Но когда спешила обратно, погреб был закрыт, а бабулюшка, по словам Маринки, уже ушла к себе отдыхать.
Неугомонная сестрица с ее неожиданной лихорадочной активностью и меня припахала, причем к самому неприятному — перемывать посуду. Что ж, это было самое меньшее, что я могла сделать для бабулюшки.
А Маринка, конечно, молодец: вроде суетилась, что-то делала, а результатов я что-то особых от ее уборки не заметила. Потом вообще крикнула: «Сейчас иду!», хотя бабулюшка и не звала ее, и умотала, небось на огород сеть ловить. Только дверью хлопнула. И куда на ночь глядя, бешеная?
РАЗ МЕНЯ НИКТО НЕ ДЕРГАЛ, я снова завалилась на диван, теперь уже с каким-то нуарным детективом без обложки, удачно выудила его из стопки макулатуры для растопки печи, зачиталась, забыла о времени и даже вздрогнула, когда бабулюшка встала прямо передо мной. Что у нее за манера стала такая — внезапно молча нависать?
— Чего там? — не очень доброжелательно буркнула я, но это от неожиданности. — Спать пора?
Бабулюшка молча смотрела. Я кинула взгляд на часы на стене. Ого, уже двенадцать! Так вот почему такая тишина гробовая — ночь-полночь.
— Ладно, поняла. А сама чего не спишь? Что-то не замечала у тебя старческой бессонницы.
Грубовато получилось, но бабулюшка отреагировала не так, как можно было ожидать:
— Пойдем в погреб, и телефон этот свой не забудь.
— Так связи же нет!
— А чем снимать будешь эти свои?..
Вот это поворот!
— Бабулюшка, ты же запрещала в погреб…
— Пойдем, пойдем. Пойдем.
Недоумевая, я взяла телефон и послушно пошла за бабулюшкой. Она таинственно улыбалась, глаза таращила, головой кивала — типа, шагай и не болтай. И ногу сильнее обычного подволакивала.
Я идти-то шла, но ворчала:
— Чего там в погребе снимать? Крышки с закруток, что ли? И зачем ночью, до утра не подождет?
Бабулюшка не отвечала.
ДВЕРЦА ПОГРЕБА ОТКИНУТА, из сеней несет холодом даже сильнее, чем снизу. Из подпола чем-то подванивает. Не сыростью, чем-то еще, не могу сразу опознать. Или стараюсь не допускать понимания, чем именно.
Лампочки светят тускло.
Бабулюшка останавливается перед лестницей вниз, пропуская меня. Но я понимаю, что не хочу идти первой. Вообще не хочу идти.
Пытаюсь включить фонарик на телефоне, но почему-то экран не реагирует на палец, как бы я ни стучала по нему. И зачем вообще мой телефон, у Маринки тоже всё в порядке с камерой.
А ПОТОМ Я СМОТРЮ В ПОГРЕБ.
Я СРАЗУ ВИЖУ ЕЕ, мне даже не нужно спускаться, не нужно подсвечивать.
Бабулюшка лежит внизу лестницы. Скользкие ступеньки всё же подвели ее, и эта неестественная поза, подвернутая нога… Как давно она лежит? Почему я ничего не слышала?
Мне начинает не хватать дыхания. Я не знаю, как реагировать. Заорать? Из горла вырывается какой-то сип.
Это какое-то помутнение. Она же только что… Я же пришла, потому что бабулюшка…
Поворачиваюсь, медленно-медленно, потому что она стоит рядом со мной.
БАБУЛЮШКА (или уже надо принять факт, что бабулюшки больше нет и передо мной кто или что угодно, но только не она) смотрит на меня странно, пусто. И улыбка — только растянутые губы.
Ко мне возвращается голос.
— Так мы это не должны были видеть? Сказала же: нельзя. А почему сейчас…
— Я говорила Любушку не пускать.
Голос не бабулюшкин, глухой, как из… Как из погреба…
И тут до меня доходит, что мою родную бабушку тоже зовут Любовь. Бабулюшка Люлюшка на самом деле Любовь Макаровна Хоросова.
— НОВЕНЬКИЕ КОЗОЧКИ…
Одежда, та самая, в которой она пасла свою рогатую животинку и что наверняка была на ней в момент гибели, частично сожжена, испачкана землей и ссохшейся, почерневшей кровью и свисала кое-где лохмотьями. На груди зияла отвратительная рана, уже покрытая трупной синюшностью, с копошащимися в ней белыми червями. Руки и ноги были неестественно вывернуты, из-за чего вся фигура выглядела скособоченной, и даже удивительно, что тело вообще держится вертикально и не шатается. Но самое ужасное зрелище представляла собой голова: волосы на ней сгорели, кожа — частично тоже, обнажив мускулы, а местами отставала, обнажая кости черепа. Глаза вытекли. Нижняя губа отвисла, полуоторванная, так что были видны желтые неровные зубы. И вонь… Тело распространяло удушающий, отвратительный запах тления, смешанный с душком горелого тухлого мяса.
Любушка стоит вместо бабулюшки. Нет, рядом… Теперь они совсем не соответствуют своему имени.
— Звали, звали, звали меня. Есть хочу. Сами открыли, сами…
Я моргаю.
Это бабулюшка.
Я пока что не боюсь ее, будто в каком-то отупении, будто все чувства под заморозкой. Всего этого не может быть, не должно быть…
Маринка очень испугается. Надо нам отсюда уматывать.
Маринка… Я снова смотрю вниз и будто не вижу ничего. Не вижу, но помню. Знаю.
Вот бабулюшка Люлюшка. Тапочки слетели — удобные, разношенные, в клеточку, с резиновой подошвой. Чулки эти теплые, на одном стрелка поползла, и бабулюшка заштопала небрежно — не перед кем красоваться, а свои и такой любят.
Любим.
Глаза начинает щипать.
— Кто там тебя щиплет, гуси? — всегда посмеивался папа, стоило нам надуться и собраться хорошенечко порыдать.
Маринка откликнулась на бабулюшкин зов…
ДА ВОТ ЖЕ ОНА, СЕСТРА МОЯ… лежит поближе к опрокинутой бочке для огурцов. Бочка давно пуста и словно ждет ее — моя сестренка по-прежнему может уместиться туда целиком, если подогнет ноги («Маринка-матрешка — ты в бочке, а в тебе огурцы!»). Но теперь никогда уже… И это так страшно, так несправедливо, так не смешно!
Я понимаю, как сильно люблю ее, как сильно нуждаюсь в ней. Как мне теперь жить одной, сестрой без сестры?
МАРИНА СМОТРИТ с упреком. Голова ее неестественно лежит на плече,