После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн
ТАК МЫ ПРОБОЛТАЛИ-ПРОШУТИЛИ весь оставшийся день, а толком ничего ни о себе не рассказали, ни бабулюшку о ее житье не расспросили. Впрочем, как всегда. Я забыла позвонить маме отчитаться, забыла спросить, звонила ли тогда с огорода Марина. Зато мы с сестрой жадно потрошили наши старые шмотки, нашли какие-то дневнички с наклейками и засушенными цветами, фоткали их на телефон, яростно спорили о каких-то глупостях из деревенского детства…
Бабулюшка сначала сидела с нами, слушала, улыбалась, а потом тихонько ушла к себе и что-то там шуршала по хозяйству. В общем, всё как в старые добрые времена…
ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ ПАХЛО ХВОЙНЫМ МЫЛОМ и лежалостью. Кажется, бабулюшка не доставала его с нашего последнего визита сюда, а это было очень давно. Складки на ткани пожелтели, края простыней обтрепались.
Мне стало грустно.
Несмотря на мамино предупреждение, бабулюшкина старость и, как бы ужасно это ни звучало, приближающаяся смерть проскользнули куда-то на периферию сознания, стоило нам с Маринкой оказаться в декорациях нашего беззаботного детства, где ничего не поменялось, и наша бабушка, кажется, тоже. Мы будто бы приехали просто отдыхать, а не навещать бабулюшку, вот в чем дело.
А ведь она явно сдала. Плохо видела, не промывала посуду, не убиралась уже так тщательно, как раньше.
Готовить нам лучше самим. Может, даже посмотреть, что там с бабулюшкиным огородом. Маринка, хотя и побежала туда первым делом, даже не обратила внимания, посажено там что-нибудь или нет.
И вообще надо тут всё намыть, поделать что-то полезное.
Мы с сестрой, лежа в кроватях в темноте, стали воодушевленно обсуждать дальнейший план действий. Особенно хорошо обсуждать дальнейшие действия после полнейшего бездействия.
А потом как-то внезапно замолчали, и на нас обрушилась ночная тишина деревенского дома, которая никогда тишиной не была.
Поскрипывало, будто по половицам расхаживает большой кот, а ведь бабулюшка уже лет десять никаких животных не держала. Оглушительно, назойливо тикали настенные часы, их звук проникал из большой комнаты, хотя не должен был. Что-то прошуршало под кроватью. Возможно, мышь, но лучше об этом не думать.
Кукла, которую мы закинули на шкаф, белела оттуда своим лицом, довольно жутким в темноте из-за макияжа «смоки айс» (помню, мы извели на него весь черный фломастер). Если долго на нее смотреть, то начинало казаться, будто она немножечко меняет положение.
ЗА ОКНОМ ПРЯМО У МЕНЯ НАД УХОМ шелестел дождь, но какой-то легкий, успокаивающий, уютный. А потом вдруг разом прекратился, и послышался совсем другой звук, от которого невольно волоски на руках встали дыбом.
— О, собаки завыли, — прошептала Маринка. — А то я удивлялась, куда вся живность пропала.
— Собаки и пожрали. Потом друг дружку слопали. А оставшиеся победители от голода орут.
— Точно! Прям как ты. Это всё объясняет. И бабулюшка не просыпается, свыклась с ними, наверное. Мы же привыкли к тому, что у нас ночью на кухне кто-то ворочается.
— В смысле? Кто привык? У нас кто-то на кухне ночью ворочается?
Сестра промолчала.
И в этом молчании было что-то неправильное. Страшновато может быть в незнакомом или подзабытом месте, но никак не дома.
Я шепотом стала успокаивать себя, строя предположения:
— Ну кто у нас может ночью на кухне ворочаться? Папа разве что. Да он перед сном всё сметает, и уже до утра хватает ему…
— Я всегда думала, что ты, — наконец подала голос Маринка.
— Я?
— По холодильнику шаришь. Ночной дожор.
Я даже не стала поддерживать шутку.
— То есть посмотреть на мою кровать и убедиться, что это не я, — не вариант? Слишком непосильно для тебя?
— Я смотрела один раз, там непонятно было — ты это или скомканное одеяло. И не стала проверять. Если ты не реагируешь, то всё нормально. Если это ты шаришься, то тоже всё нормально.
— Но ты всякий раз просыпалась? Значит, всё-таки ненормально. Ты бы хоть спросила меня, что я жрала ночью. Ты же всегда мне гадости говоришь, чего молчала-то?
Здорово переругиваться в темноте и не обращать внимания на странные звуки бабулюшкиного дома. Это успокаивает, возвращает в зону комфорта, так сказать. В детстве всегда можно было крикнуть бабулюшку, чтобы она прибежала и со всем страшным разобралась. Или с головой накрыться спасающим от всех страхов одеялом.
Теперь-то под одеялом душно, прятаться лучше под кроватью и с топором, а бабулюшку лучше лишний раз не беспокоить. И вообще ожидаешь, что с наступлением совершеннолетия тебя ничего не будет пугать. В реальности же всё так же страшно, только знаешь, что взрослые не помогут, потому что взрослый — это ты.
ПОД ОКНОМ КТО-ТО ПРОШЕЛСЯ туда-сюда, провел чем-то твердым по стене. Шуршание, от которого мурашки пошли по спине и волоски на руках дыбом поднялись.
Сестра, уже начавшая мне отвечать очередной колкостью, замолчала на полуслове, лежала и прислушивалась. И я прислушивалась.
Кому понадобилось шастать по нашему участку? Тем более ночью.
В деревне, конечно, в основном старушки живут, но вдруг какой мужчинка вознамерился побаловаться с городскими девицами. А собаки его выдали.
Или это и есть собаки? Тоскливый такой, приглушенный вой.
Кто-то опять подошел к самому окну, как раз рядом с моей кроватью, и встал. Явно не собака. Может быть, этот пришелец пытался что-то разглядеть. Будто пальцами постукал по наличнику. Ждал, когда кто-то из нас выглянет.
Хорошо, что я окно закрыла, опасаясь комаров. Было бы не очень приятно осознавать, что между мной и тем неизвестным снаружи никакой преграды нет. А тут хотя бы стекло. И занавеска, полупрозрачная, но все же.
И ТУТ СОВЕРШЕННО ОБЫДЕННО, прозаично зашелестел дождь, забарабанил по крыше, по листве, перекрыл все остальные звуки. Вряд ли насильник станет мокнуть под окнами, — это тупо. Даже собаки заткнулись.
И сразу как-то страх отступил, глаза сами собой стали слипаться…
Я ДУМАЛА, ЧТО ВСЕГО ЛИШЬ НА МИНУТОЧКУ моргнула, ну, может, на пару минуточек, не больше. Но тут неприятное ощущение неправильного постороннего присутствия заставило очнуться, будто подбросило изнутри.
Я резко открыла глаза.
Надо мной, близко-близко, кто-то навис, стоя у края кровати.
Насильник! Он всё же пробрался в дом!
Я немного вскрикнула, ну как вскрикнула — заорала.
— Тихо, тихо, тихо! Калиночка, Калиночка!
— Пугаешь, — только и пролепетала я, когда сообразила, что это бабулюшка склонялась надо мной спящей, а теперь гладит по голове, успокаивает. И на дворе уже давно светло.
— Любуюсь тобой.
Я глубоко вздохнула. Сердце так и колотилось.
— Малинкой уже полюбовалась, — предвосхищая мое предложение, усмехнулась бабулюшка.
Ага, так налюбовалась, что сестра уже вскочила и