После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн
К СЧАСТЬЮ, КАК ТОЛЬКО У НАС появилось право на свое мнение, насильственные поездки прекратились и мы смогли распоряжаться своими каникулами по собственному усмотрению и в рамках дозволенного родителями. Бабулюшка наверняка каждое лето ждала нас, надеялась, но никогда не ругалась, что ни я, ни сестра не едем, и никогда не давила на жалость.
МНЕ, ПРАВДА, МНОГО РАЗ приходило в голову заехать на недельку проведать ее, но дальше намерений дело не заходило. У сестры так же.
А тут мама внезапно очень серьезно позвала нас с Маринкой и сказала буквально следующее:
— Нет никакого повода, но если вы не приедете к бабушке сейчас, то у вас, скорее всего, больше и не будет такой возможности.
Бабулюшка Люлюшка приходилась маме свекровью, и у них были хорошие выдержанные отношения, без целования в десны, но и без боев без правил за папино внимание. Мама, в отличие от папы, спокойно приняла наше с сестрой одновременное нежелание тратить каникулы на деревню в обществе друг друга и никогда раньше не настаивала на этих поездках. Поэтому мы решили, что просьба весьма серьезная для того, чтобы ее исполнить.
— Или мама нас проклянет, — констатировала я и начала вместе с сестрой собирать вещи. Никогда, правда, раньше не проклинала, но нужно же с чего-то начинать.
БАБУЛЮШКИНА ДЕРЕВНЯ представляла собой сильно заболоченную и крайне запущенную местность, поросшую мхом и прошитую мелким противным дождиком. Казалось: тронь любой встречающийся здесь предмет — и он засочится влагой. При этом вместе с сыростью летом здесь никогда не было холодно, даже удивительно. Поэтому зелень здесь перла, как не в себя, плесень тоже.
Конечно, бывали солнечные просветления в этой полезной для флоры атмосфере, иногда даже несколько недель летом, но не в этот раз.
С погодой для деревенского отдыха нам повезло, как утопленникам. Отдыхайте, мол, от солнца и духоты. А загорать вообще очень вредно для кожи.
С другой стороны, ну жили же здесь люди испокон веков, зачем-то они держались этого места. Колхоз какой-то был в свое время, в пятилетках участвовали, в соцсоревнованиях. Считали себя получше других поселений, вот даже про парней из ближайшей крупной деревни с забавным названием Сырые Дороги местная молодежь частушку пела, сочиненную еще лет сто назад, не меньше: «Сырыдорожские ребята не поют, а квакают. Целоваться не умеют, только обслюнякают!»
Но вот наш папа здесь родился, а он у нас нормальный, вменяемый человек. Потому, собственно, отсюда и уехал при первой возможности, что только доказывает его здравый ум.
Таких здравоумных бабулюшкиных односельчан (или, как они сами себя называли в этой местности, однодеревенцев) оказалось слишком много, и теперь жилых домов было раз, два и обчелся, и несколько еще использовали как дачи, а так деревенька практически захирела.
В ОСОБО СЫРЫЕ ДНИ местные носа не казали на улицу лишний раз, но раньше, помнится, они были посмелее, иначе чем объяснить, что в такую мелкую морось нам не встретился ни один человек. Лето, день — и пустота.
Бабулюшкин участок, несмотря на мои опасения, выглядел более-менее ухоженным. Да, трава кое-как, но всё же скошена. Забор не обвалился, калитка на замке. Причем хорошо так заперта — мы по очереди с сестрой попытались открыть, и ничего у нас не вышло. Маринка даже предложила перелезть через забор, чтобы я ее подсадила.
БАБУЛЮШКА ВЫШЛА НА КРЫЛЬЦО, проверить, кто там в калитку бьется, увидела нас, всплеснула руками и, радостно вскрикивая, заторопилась, больно кольнув сердце своей пожилой неуклюжестью:
— Батюшки-светы! Калинки-Малинки мои приехали, сладкие ягодки мои, мои ягодные пирожочки!
В детстве мы обе картавили, не выговаривали звук «р». И соответственно, обе представлялись как Калина и Малина. Дружественные взрослые очень этому умилялись, а вот ребята из бабулюшкиной деревни почему-то считали иначе. И постоянно заставляли нас с сестрой петь «Калинку», и мы по наивности с удовольствием ее исполняли, благо, кажется, там нет ни одного звука «р». Ни я, ни Маринка сначала не понимали, почему все так покатываются, и часто пели на бис, а потом как поняли — и обиделись.
К счастью, неделя занятий с логопедом всё исправила. В наш последний визит врач натянула латексную перчатку, заставила нас открыть рот и попытаться р-р-рыкать, а сама пальцем ловко поставила язык в нужное положение. Так мы стали наконец-то Кариной и Мариной, но, понятное дело, не для бабулюшки.
Я, КАК ОБЫЧНО, вперлась первой на участок, так что первой и попала в бабулюшкины объятия.
— Калиночка моя, ты такая сладенькая ягодная булочка, сдобные щечки, так бы и съела твое личико, пирожочек мой! — Она обхватила мое лицо руками, прижалась носом к носу и принялась ласково мять мне щеки, как в детстве.
В отличие от сестры, я всегда была не то чтобы упитанной, но крупноватой, с такими щеками, что иногда можно было увидеть их со спины. Так мне всегда говорила Маринка, когда мы ссорились, то есть практически постоянно. Завидовала, конечно. А как иначе? На меня всегда налезала более взрослая, а значит — модная одежда, а ей всё девчачье покупали в детском отделе.
Бабулюшка тоже вон мои щеки любила. Это же настоящая деревенская красота, кровь с молоком.
Меня это всегда пугало, и я зажмуривалась, когда бабулюшка принималась расцеловывать мои щеки. Мне казалось, что сейчас она и вправду меня съест.
И вот я смотрела на бабулюшкино доброе, какое-то сдобное лицо, с ямочками на щеках, и мне вдруг по-настоящему захотелось его попробовать на вкус, как мягкую булку. В этой деревне всегда странные мысли приходят в голову.
— Ой, бабуль, так проголодалась, что