После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

Он повернулся к Леше, провел по его щеке холодной синей ладонью. Мальчику показалось, что от этого прикосновения у него остался ожог. Щека горела, хотелось приложить к ней лед или окунуть голову в воду. Но он не мог пошевелиться, смотрел на «доброго отца», не в силах оторваться. Его словно приковали. «Отец» танцевал, и его пляска отличалась от утренних, которые Леша наблюдал на кухне. Теперь это были жуткие, пугающие движения — нечеловеческие, потусторонние. Страшные, победные взмахи руками и ногами, трясущаяся голова, колыхания черного тела.

— Теперь мы будем с тобой жить, — хрипло говорил «отец» Леше, не прерывая мерзкого танца. — Ты ведь этого хотел? Мы будем жить вместе, я нажарю тебе сырников. Мы пойдем на рыбалку. — Он вдруг остановился. — Пока я не найду новое такое зеркало и не выпущу оттуда своего сына, а тебя не отправлю к твоему отцу. Если он еще будет жив.

***

СЛЕДУЮЩИЕ ТРИ ДНЯ страх больно щекотал Лешу под ребрами, острыми когтями разрывая плоть, добираясь до самого сердца. Мальчик боялся ходить по дому и даже дышать старался как можно тише — лишь бы оставаться незамеченным. Да и воздух, казалось, стал густым и тяжелым от присутствия «доброго отца» — мерзкого двойника, от зловещих песенок которого леденела кровь. «Неужели это навсегда?» — думал Леша. Но он знал, что «добрый отец» выжидает, словно хищник, пока не появится заветное зеркало, с помощью которого можно будет зашвырнуть мальчика в белую пустоту, к настоящему папе. Вместо него втащит в этот мир противного Лешиного двойника, который будет топтать поселковые тропинки, ходить в школу (будет ли?) и подмигивать всем, кого повстречает.

Улица, друзья, телефонные звонки — всё это стало недоступным. Даже к окну запрещено было подходить — «добрый отец» бдел, как бы Леша не осмелился сбежать. Ночью мальчик плакал от страха и обиды: это он виноват, что отец заперт в зеркале, а монстр, принявший его облик, хозяйничает на свободе.

На исходе четвертого дня, загнанный и почти сломленный, Леша сидел перед погасшим экраном телевизора, куда его усадил «добрый отец».

— До ужина будь тут, чтобы я тебя видел, — мерзко улыбаясь, сказал он.

Его кулинарные шедевры, еще совсем недавно вызывавшие у мальчика восторг, теперь казались отвратительными. Кусок, несмотря на голод, не лез в горло. Леша оставлял полные тарелки еды, вызывая вспышки ярости у своего мучителя.

— Так ты со мной, щенок? — свирепел тот.

Под его гневным натиском мальчик запихивал в себя пару ложек жирного жаркого — больше не мог. «Добрый отец» отвешивал щедрую затрещину и прогонял в комнату.

В черном, потухшем экране Леша видел свое отражение — жалкое, затравленное. Он боялся смотреть, опасаясь, что это опять будет его двойник, но не мог оторваться. «Если он сейчас подмигнет, у меня разорвется сердце от страха», — думал Леша, готовясь к худшему. Но это всё еще был он — перепуганный мальчик, отчаянно нуждающийся в помощи. Вдруг он услышал слабый, едва уловимый скрип. Обернулся: на кухне «добрый отец» колдовал над макаронами, громко напевая одну из своих противных песенок. Скрип усилился. Леша понял — звук доносится из выключенного телевизора. Мальчик медленно, опасаясь собственного отражения, подошел ближе. На экране, едва различимые, проступали буквы. Прочитать было сложно: они были выведены зеркально.

— Яс… нет, с другой стороны, — забормотал Леша, напрягаясь. — Пр… и… при… прит… притво… притвор… притворяй… притворяйся.

В этот миг его осенило: послание! От настоящего отца! Он сумел его отправить. Но что оно означало? Леша обернулся на кухню. Кажется, он понял.

— Я попробую, — шепнул мальчик в безмолвный экран, хотя до конца не понимал, зачем ему нужно притворяться перед мерзким двойником.

За ужином Леша проглотил всё, хотя аппетита не было. Он заставлял себя есть, еще и улыбался, глядя на «доброго отца».

— Спасибо. Очень вкусно, — выдавил Леша, глядя «доброму отцу» прямо в глаза.

Тот, не скрывая недоверия, уставился на мальчика:

— Ты изменился. Что случилось?

— Э-эм… Н-не знаю. П-просто проголодался, — сбивчиво ответил Леша.

— Так-то лучше, — кивнул «добрый отец». — Пока ты исполняешь роль моего сына. А кислый сын мне ни к чему.

Леша заставил себя улыбнуться.

— Вот и ладненько. — «Добрый отец» похлопал его по плечу.

Леша начал больше разговаривать с ним, чаще бывать на кухне — то еще испытание. Он улыбался, боясь, что «папа» разгадает фальшь. Прикасаться боялся, мальчик избегал объятий, но «добрый отец» с ними и не лез, как то было в первые дни, пока правда о нем не открылась.

Спустя несколько дней «папа» внезапно сказал:

— А что ты всё дома сидишь?

— Так ты же сам… — начал было Леша, но запнулся. Может, не стоит напоминать? Вдруг «добрый отец» забыл, что запретил ему выходить из дома.

— Ты хорошо себя ведешь. Вижу, всё осознал. Можешь пойти прогуляться. Твое затворничество выглядит подозрительно, а мне не нужно, чтобы соседи путались под ногами, пока я не осуществлю свои планы. Иди! Но не дольше часа!

— Ага! — кивнул Леша и пулей вылетел из дома.

Сво-бо-да!

Мальчик стоял на крыльце, впервые за много дней чувствуя себя счастливым. Хотелось броситься на нескошенную полянку перед домом, закружиться от радости, упасть в траву и смотреть, как по небу бегут-торопятся облака. Какие же они белые! Пушистые, кудрявые, будто нарисованные. Но нельзя. Вдруг «добрый отец» разозлится, решив, что Леша привлекает к себе излишнее внимание. Птицы! Птицы пели так громко, словно встречая затворника: «Фьють-фьють, ты жив-жив-жив еще? Фьють-фьють».

Леша, не торопясь, будто действительно просто гуляя, спустился с крыльца, вышел за калитку, медленно побрел по улице. Лишь оказавшись в самом ее конце, там, где его нельзя было увидеть из окон родного дома, бросился бежать. «Тебе нужно к баб Маше!» — звучал в голове отцовский голос.

ЕЕ ДОМ, БОЛЬШОЙ, НО МРАЧНЫЙ, всегда пугал Лешу. Он ни за что бы не осмелился постучать, если бы не отчаянное желание спасти отца. Дверь распахнулась сама, приглашая мальчика внутрь. Леша, обмерев от страха, переступил порог. Он представлял себе жилище баб Маши иначе: темным, затхлым, заставленным банками с мутным зельем, увешанным пучками трав, сушеными птичьими лапками и крысиными хвостами. Дом «ведьмы» оказался другим. Уютным, светлым, с кружевными салфетками на мебели, в тканых половиках, с давно всеми позабытым самоваром на столе. И баба Маша в таком окружении уже не казалась Леше страшной. И нос у нее не крючком. И глаза не такие уж впалые. Просто много-много морщинок, но так и возраст у нее почтенный.

— Не вышло? — нахмурилась старушка, увидев перед собой Лешу.