После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

— Я схватил это проклятое зеркало по привычке. Сам знаешь, я помешался на барахле. Мне казалось, что это всё нужное. И зеркало мне тоже нужно, хотя я их не случайно тогда выкинул, возненавидев после маминой смерти, будто это они во всем виноваты. Знаю, что глупо, но мне было легче, когда я их бил и выкидывал из дома. Но это зеркало как будто притянуло меня тогда у барской усадьбы. Знаешь, словно позвало. И я, дурак, пришел. И взял его. И притащил домой. И не мог от него оторваться, как завороженный. Поставил его зачем-то в комнате. Сам не могу объяснить почему. Думаю, мной управляли те силы, что живут в этом проклятом предмете. Я никогда не верил в сказки твоей мамы о старых зеркалах. Была бы она жива, извинился бы перед ней. Но для начала нужно покончить с этим.

Леша, слушая его, почти не дышал — боялся прервать этот длинный, впервые за долгое время, отцовский рассказ.

Отец тем временем рассыпал по полу соль, смешал ее с золой, аккуратно капнул сверху святой воды, шепотом отсчитывая:

— Один, два, три, четыре… Т-тринадцать.

Он тщательно перемешивал соль, золу и воду, словно творил древнее заклинание.

— Как-то ночью, ровно в полночь, я проснулся от голоса твоей мамы. Она звала: «Андрей, иди ко мне. Андре-ей, я так соскучилась». Я сел на кровати, сердце заколотилось. Голос доносился прямо из зеркала. Я подошел к нему. Увидел свое отражение… но это был не я. Я знаю, что сильно похудел за то время, что мамы нет с нами, стал плохо выглядеть. А там, в зеркале, я снова был молод, здоров и бодр. Я улыбался, хотя на самом деле не делал этого. И тогда мой зазеркальный двойник потянул ко мне руки и втащил меня внутрь, а сам шагнул в комнату. И всё. Я больше ничего не смог сделать. Меня заперли внутри. Я видел всё, что происходило здесь, в моей комнате, но меня никто не видел и не слышал. Хотя, думаю, мой двойник… он мог.

Отец кивнул на скрытое покрывалом зеркало.

— Несколько раз мне чудом удавалось выбраться. Но я не знаю, как это получалось. Случайно. Всё так же мутно, как это чертово зеркало! Я менялся с зеркальным двойником местами, но он всё равно оказывался сильнее и каждую полночь побеждал меня, забрасывая обратно, а сам становясь мной. Я пытался разбить зеркало — оно не поддалось, только кулаки до крови разодрал. Я еще больше разозлился. Но чем мне могла помочь моя злость? Я набрасывал на зеркало покрывало, но оно, как живое, скидывало его и вновь затягивало меня в свою бездну. Я накрыл его и вышвырнул из дома, утопил в пруду, но, вернувшись, обнаружил его на привычном месте в моей комнате. Я понял, что это какая-то кошмарная игра, безумие, из которого нет выхода. И тогда осознал: они так просто не отстанут.

— Но что им нужно? — испуганно спросил Леша.

— Жить в нашем мире, — глухо ответил отец.

— Зачем? У них же есть свой!

— Ничего там нет, — покачал головой отец. — Бесконечная пустота, белая и холодная. Она высасывала мои силы. С каждым возвращением я становился слабее, хотя и раньше не отличался крепким здоровьем. Двойник из зеркала радовался, говорил, что скоро от меня ничего не останется, и тогда он сможет навсегда занять мое место. Эти существа не хотят быть холодными отражениями. Они жаждут стать людьми.

— И что ты делаешь сейчас?

Леша не сводил глаз с беснующегося под покрывалом зеркала. Мальчик чувствовал, как немеют руки и ноги. Ему стало страшно, по-настоящему страшно, за себя, за отца. Мысль о белой, холодной пустоте вызывала тошноту.

— Знаешь баб Машу, что за мостом у леса живет? — спросил отец.

Леша кивнул. В поселке ее звали ведьмой. Дети обходили ее стороной, пугаясь крючковатого носа и запавших глаз. Шептались, что она может наложить проклятье, наслать неизлечимую болезнь или заставить мучиться от ночных кошмаров. Леша боялся с баб Машей даже здороваться.

— Я пошел к ней, потому что не знал, что еще предпринять, — продолжал отец, понизив голос. — Она отчитала меня, как провинившегося мальчишку. Сказала, что я не должен был брать старое зеркало, не должен был нести его в дом. Будто я сам этого не понимал! А потом она дала мне это. — Он кивнул на воду, золу и соль. — Научила, что делать, что говорить.

— А почему она сама не стала? — не понял Леша.

— Говорит, это должен сделать я, — ответил отец с некоторой решимостью. — Ведь с меня всё началось.

Отец достал измятый листок, исписанный неровным почерком, и начал бормотать молитву, повторяя ее трижды. С последним словом покрывало, скрывавшее зеркало, сорвалось. Отец замер, вглядываясь в него с надеждой: сработало?

Зеркало дрогнуло. Из его глубин высунулись руки, затем — голова «доброго отца». Он выполз из зеркала в комнату, хрустнул шеей. Леша невольно отступил на шаг.

— Не сработало, — прошептал папа, сжимаясь, будто пытаясь спрятаться.

«Добрый отец» изменился. Исчезла прежняя румяность, черты лица расползлись, растянулись, словно его неумело лепили из пластилина. Кожа покрылась тонкой сеточкой черных вен. Мутные, как болотная вода, глаза лихорадочно искали кого-то, но не могли сфокусироваться. Его синие с крупными фиолетовыми венами руки потянулись к настоящему отцу и одним движением зашвырнули его в зеркало.

— Нет! — крикнул Леша и ринулся вперед.

«Добрый отец» перегородил ему путь. Он наклонился к лицу мальчика, из его рта воняло гнилью и влажной землей.

— Куда же ты? — страшным, режущим голосом прошипел «отец». — Не беги от меня сынок. Сыно-о-ок! Ты же сам хотел, чтобы я всегда был с тобой, оставался добрым. Вот он я! Иди обниму.

«Добрый отец» раскинул руки, готовый обнять Лешу. Мальчик отшатнулся.

— Не бойся меня, — скрипел «отец». — Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Верни моего папу! — внезапно выкрикнул Леша, собрав последние крохи смелости.

«Добрый отец» мерзко ухмыльнулся:

— Еще чего!

— Он тогда сам вернется! — прошипел Леша. — Он умеет!

— Действительно. — «Добрый отец» почесал черный подбородок.

Одним широким шагом он приблизился к зеркалу, занес свой огромный темный кулак и разбил его.

— Не-е-ет! — закричал Леша.

Он в отчаянии хватал осколки, пытаясь соединить их, но лишь ранил дрожащие руки. С каждого обломка на него смотрело его мерзкое отражение, показывая на мальчика синим пальцем и хохоча.

— Так-то лучше, — проговорил «добрый отец». — Так-то лучше. Теперь никто нам не