Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Мне же было всё равно. Вчера было хорошо, и отдых пришёлся всем по душе. Люди восемь месяцев были в походе и отдыхали они не так уж и часто.

Ратмир ехал во главе курмышских с синим глазом. Фингал за ночь сполз к скуле и по краю начал желтеть. Новый дворянин Великого князя ехал с поднятой головой, а курмышские косились на него с почтением и с ухмылками сразу. Каждый, кто проезжал мимо, снимал шапку и говорил: «Здрав будь, Ратмир Олегович», и ему это нравилось.

На другой день вышли затемно.

Ещё из лагеря, на рассвете, я отправил в Александрийск двух всадников налегке, с устной вестью отцу: вернулся, вечером буду в Кремле. К полудню они должны были быть дома.

Мария с Ближней сотней ушла вперёд ещё раньше. Встречать воеводу Великая княгиня должна была у Кремля, рядом с сыном, а въезжать в город в одной колонне с ним ей было не по чину.

Дорога от Коломны к Москве шла через сёла, и в каждом селе нас уже ждали. У околиц стояли бабы с детьми, мужики снимали шапки, в двух сёлах священники вышли на дорогу с крестом.

Москву я увидел с холма за Яузой после полудня. Белые стены Кремля на горе и посад вокруг них — серый от крыш и зелёный от огородов.

Потом ударил колокол, один, на посадской церкви у дороги. Его подхватил второй, с другого конца посада, а через минуту звонили все, и в Кремле ударили большие, так что гул пошёл по земле, и лошади запрядали ушами. На мосту через Яузу нас ждало духовенство с посадских церквей, человек двадцать, с крестами и хоругвями. Курмышские по моей команде спешились и пошли мимо них пешком, с непокрытыми головами. Я слез тоже и шёл, пока их не миновали.

Дальше по улице было не проехать.

Народ стоял стеной от забора до забора и сидел на воротах. Кричали «Строганов!» и «Орду побили!», одна баба в синем платке бежала рядом с моим гнедым и голосила, чтобы я вернул ей сына. Чей он и где лёг, под Сараем или на реке, я не знал. Таких у меня было тысяча сто восемьдесят, и вёз я их в списке. Я придержал коня, но её уже оттёрли к забору.

Я ехал, кивал, поднимал правую руку до плеча и думал, что ничего не меняется.

После Казани было то же самое, и после Суры тоже были кресты на мосту и бабы на заборах. А через день в палате сядут бояре и начнут делить добычу и считать, кому сколько сабель записано, и про бабу в синем платке там не вспомнят.

В моём прошлом веке парады выглядели так же. Техника шла по площади, люди кричали, а назавтра взрослые за столом говорили о ценах.

Ива ехала рядом со мной на Барсе, и на неё смотрели не меньше, чем на меня. Девка в кирасе и с луком за спиной, во главе сотен, такого Москва ещё не видела, и бабы показывали на неё пальцем, а мужики замолкали. Ива держала спину и глядела перед собой, и только повод перебирала в пальцах.

У ворот колонна встала. Внутрь я въехал с двумя десятками курмышских, с Ивой и с Ратмиром, остальные остались на торгу.

На площади перед собором ждали.

Иван Иванович был на верхней ступени дворцового крыльца, в золотном кафтане и в шапке с собольей опушкой, и в первую секунду я его не узнал. Он вырос на полголовы за восемь месяцев. Над губой уже проявились усы. Справа от него стояла Мария в парадном летнике и в кике, строгая, будто мы с ней не виделись год. Слева Варлаам с посохом. Бояр за Великим князем собралось десятка два, и среди них я узнал Шуйского и Ощеру. Чуть в стороне держался Ильдар.

Я слез, подошёл и поклонился в пояс, как полагалось, и на этот раз поясницу удержал.

— Боярин и воевода Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван Иванович.

Голос у него ломался, и на «Григорьевич» ушёл вниз. Он сказал, что Великий князь и вся земля рады видеть воеводу, что Большая Орда отныне под рукой Москвы, что за победу и за муки, принятые в плену, Великий князь жалует честью и милостью. Речь была написана заранее, и писал её, судя по оборотам, никто иной как Ощера. Иван договорил до конца, ни разу не посмотрев на мать.

Потом он сошёл на две ступени.

— Говорили, что тебя в Хаджи-Тархане убили, — сказал он. — Я рад, что слухи врали.

— Поверь, князь, я тоже этому рад, — усмехнулся я.

Он фыркнул и тут же выпрямился, вспомнив, где стоит. Поцеловались троекратно, по обычаю, и он чуть не повис у меня на шее, но удержался.

Варлаам благословил меня крестом и дал поцеловать руку.

— Господь тебя сохранил, сыне, — сказал он громко, для площади. И добавил тихо, пока я не разогнулся: — И с прибавлением тебя.

Я поднял глаза.

— Откуда, владыко?

— Мне по чину положено знать, кто в моей пастве родился. Тем более, в таком доме. Зайдёшь ко мне, сыне, есть о чём поговорить. И о крестинах, и о книге.

— Зайду, владыко.

Ильдар подошёл последним. Он поклонился, как кланяются взрослые, и первым делом спросил про отца. Я сказал, что зимой под Сараем мурза воевал так, что про него будут петь, а теперь, по последним вестям, сидит в Казани при Якове, живой и здоровый.

Ива слезла с Барса и подошла поклониться Великому князю.

Иван Иванович кивнул ей.

— Здравствуй, Ива. Рад, что ты вернулась.

— Здравствуй, Великий князь.

На этом всё и кончилось. Он кивнул вежливо, и отвернулся к матери. Ива выпрямилась, и на лице у неё ничего не дрогнуло. Я на такое не рассчитывал, потому что ещё осенью он при виде сестры терял дар речи и начинал смотреть в землю. Сейчас он смотрел поверх её головы.

— «Прошло, — подумал я. — Или нашёл кого-то. Ладно потом узнаю».

Зато Ильдар смотрел на Иву дольше положенного, и я это отметил тоже.

Войско я распустил в тот же час.

Московские сотни ушли по своим дворам, и торг опустел на две трети. Курмышские ждали на берегу, и я поехал к ним с Ратмиром.

Ратмир вёл тысячу в Александрийск. С ним шли Ива, Инна,