Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов
Я отдал ему письмо. Он взял его обеими руками, бережно, и сунул за пазуху под кирасу. Писал я его вчера вечером, на привале, после тех семи вёрст.
Первый лист я испортил. Начал «Олена», потом «Здравствуй, Олена», и обе строки перечеркнул, потому что слова шли казённые, как в грамоте. Второй лист я исписал до половины, перечитал, увидел там «премного благодарен» и скомкал. На третьем, последнем, решил писать так, как сказал бы вслух, сидя напротив неё за столом.
Получилось вот что.
«Олена, здравствуй. Мне только вчера сказали, что ты родила и что дочь назвали Ариной. Хорошее имя. Ты мне про неё не писала, и я тебя за это не браню, знаю, что ты меня берегла. Теперь знаю, и я рад. Очень рад, Олена. Спасибо тебе за дочь. Как ты? Не вставай рано и вёдер не таскай. Корми дочь сама и пей побольше, Инна едет к тебе, она посмотрит вас обеих. Я жив и здоров, не верь, если кто скажет иное. В Москве у меня дела, как закончу, сразу домой, и мы с тобой обязательно всё решим. Ты ни о чём не тревожься. Арина будет Строгановой, это моё слово, а с владыкой я договорюсь сам. Поцелуй за меня Аню с Анфисой, а Арину два раза. Юре с Иваном скажи, что я привёз им сабли. Дмитрий».
Про сабли вставил в последний момент, две детские лежали у меня в обозе ещё из Сарая. Перечитал, поправить ничего не смог и свернул лист трубкой. Высоких слов в нём не было, и я этим был доволен.
— Отцу что-то написать? — спросила Ива, забирая перо.
— Отцу утром пошлю всадников, на словах.
Теперь Ратмир стоял передо мной с письмом за пазухой.
— Олене отдашь в руки, — сказал я. — Инну отправь к ней сразу. Про плен в доме ни слова. И ещё одно. — И на моём лице расплылась улыбка. — Помнишь, кому в доме первой скажешь про дворянство?
Он посмотрел на меня, и синий глаз у него сощурился.
— Жене своей. Чувствую сегодня она будет как никогда счастлива.
Мы обнялись и Ратмир полез в седло.
Ива тоже обняла меня на прощание. Она хотела остаться в Кремле, но мне будет спокойнее, если её тут как раз-таки не будет.
— Ты только недолго, — сказала она мне в плечо. — Мама спросит, а я что скажу?
— Глафире скажешь, что скоро вернусь.
Она подумала, стукнула меня кулаком и отпустила. Колонна пошла по дороге, и я стоял на берегу, пока отара не скрылась за поворотом. Овцы уходили последними, как и всюду.
Со мной остался Прохор с двумя десятками.
Если бы меня спросили, чего я хочу, я бы сказал: сесть на гнедого и поехать следом. Полдня скачки, и я дома, где Олена и дочь, которую я ещё не видел, где Аня с Анфисой и мальчишки, отец, Леонардо с чертежами и моя постель.
Только дел в Москве было столько, что я начал их считать, стоя на берегу, и сбился.
Первое и главное: казна должна мне больше тридцати двух тысяч семисот рублей за поход, и эту цифру я помнил лучше, чем дни рождения детей. Обещали вернуть после победы. Победа была.
Второе: грамота рязанского князя, которую я вёз за пазухой от самого Переяславля, и её надо было отдать Марии и обсудить, пока рязанцы не прислали своих послов.
Дальше шла Боярская дума с долями добычи и полона, и делить без меня там было нельзя, потому что я один знаю, кто сколько сделал.
Потом список пошёл в разнос. Пронск, который рязанцы просят себе, и Пронский, который хоть и поставлен наместником в Великий Новгород, но свой город ни за что не отдаст.
Потом вопрос земель в Сарае — кому и сколько.
Пётр должен был приехать присягать летом, и необходимо решить вопрос как его встречать, чтобы обошлось без обид с обеих сторон.
Поместья курмышским, живым и вдовам павших. Имена на памятник. Ивангород, Лёва и корабли, о которых я с ноября не слышал ни слова. Мельница с рязанцами. Василиса в Казани с её болезнью и Яков с его гордостью.
Дел было много, и я не знал за что браться. С таким списком в моём прошлом веке люди ложились в клинику с нервным истощением.
— «Неделя, — сказал я себе. — Неделя на всё, и домой».
Я тогда ещё в это верил.
Пир в тот же вечер устроили в большой столовой палате дворца.
Старая деревянная палата с низкими балками и окнами в слюде. Внутри было жарко, как в бане. Во главе сидел Иван Иванович, по правую руку Мария, по левую Варлаам. Меня посадили рядом с Марией.
Бояре сидели по чину, и на то, чтобы рассадить их, у кравчего ушло полчаса. Данила Дмитриевич (Холмский) постарел и сидел, опираясь на стол.
Внесли лебедя, потом осетра в сажень длиной, которого несли четверо, потом пироги, гуся и уху. Гусляры в углу играли, пока не загремели чарками, после чего их не стало слышно.
Здравицы шли по порядку: за Великого князя, за Великую княгиню, за победу, за воеводу Строганова. На последней вставали все, и я вставал с ними и кланялся на четыре стороны. Над павшими Варлаам прочёл короткую молитву, и гусляры на это время положили ладони на струны.
Шуйский, сидевший через двоих от меня, наклонился и сказал вполголоса, что в Думе будут спрашивать про доли, что московские полки хотят считать по сабле, а тверские и казанские по тому, кто где стоял. Я ответил, что подумал об этом ещё в Сарае, и у меня всё записано. Он кивнул и больше не спрашивал.
Данила Дмитриевич подошёл ко мне сам… обнял. Мы немного пообщались, и он вскоре вернулся на место.
Пронский сидел через стол наискосок и на меня поглядывал.
Я встал, подошёл к нему с чаркой и поблагодарил за Барса. Сказал, что на этом коне сестра ушла от смерти в засаде, а потом на нём же привела ко мне войско, и