Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Она посмотрела на поле за откинутым пологом, где горели костры.

— Как тебя по отцу?

— Олегов сын, государыня.

— Олегов, — повторила Мария, и уголок рта у неё дрогнул. — То-то я гляжу, рука у тебя на московских бояр лёгкая. Олег Рязанский с Москвой тоже драться любил. Видно, имя рязанцу к лицу.

Сотники засмеялись… Олега Рязанского на Москве помнили.

— Слушайте все, — сказала Мария громко, и смех смолк. — Я, Великая княгиня Мария, именем Великого князя Ивана Ивановича жалую Ратмира, сотника воеводы Строганова, в дворяне Великого князя. Велю писать его отныне с «вичем», Ратмиром Олеговичем, во всех грамотах. Жалованную грамоту он получит в Москве. Поместье ему укажет дьяк, по службе, и служба его теперь государева.

Она протянула руку, и Ратмир, помедлив, опустился на колено и приложился к ней.

— Встань, Ратмир Олегович. — Мария повернулась к нижнему концу стола. — А вам, бояре, наука. В Думе места делят словами, а кто не умеет словами, тот потом сидит на земле.

Ратмир поднялся с колена.

И тут Воислав, который всё это время сидел с чаркой и не пил, пробурчал на весь шатёр.

— Так, может, мне тоже кого-нибудь побить, чтобы дворянство заслужить?

Шатёр грохнул. Сотники легли на стол, а Ива от смеха уронила чарку. Бояре в конце стола сначала держались, потом прыснули тоже. Даже Мария поджала губы, но не удержалась и улыбнулась.

— Сиди уж, Воислав, — сказала она. — Ближнюю сотню я тебе и так доверила. Побьёшь кого, отберу.

Она села, и за столом снова загалдели.

Плещеев очухался первым, потрогал челюсть и обнаружил, что все зубы на месте. Сабурова подняли двое сотников, усадили и дали мёду. Потом, протрезвев от удара, оба подошли к Ратмиру. Дураками они, по-видимому, не были… да, перепили, тем не менее быстро поняли, что Ратмир Олегович в фаворе у Великой княгини. Пожали руки, выпили и договорились не вспоминать.

Я подошёл к Ратмиру, когда там немного разошлись.

Сел рядом и помолчал.

Я купил его на торгу девять лет назад, когда мне было семнадцать. Он был рязанским дружинником, которого продали в холопы. Потом он получил вольную, вёл мои стройки, держал мои пушки и всегда прикрывал мою спину.

— Ну что, Ратмир Олегович, — сказал я.

— Боярин…

— Марфа теперь дворянская жена. Уже представляешь как ей об этом скажешь?

Он усмехнулся здоровой половиной лица.

— Она не поверит.

— Грамоту покажешь.

Ратмир посмотрел на меня единственным открытым глазом.

— Боярин… она ж теперь меня со свету сживёт. Велит, чтобы я ей кланялся.

— И будешь кланяться, — сказал Воислав, подсаживаясь с другой стороны. — Дворянской жене как не поклониться?

Я налил всем троим, и мы выпили.

(От авторов: в Московском государстве XV века дворянами называли служилых людей государева двора, которые получали за службу поместья, то есть землю в условное держание, в отличие от наследственных боярских вотчин. Полное отчество на «-вич» в ту эпоху было особой честью: так писали князей и бояр, а служилых людей попроще и купцов писали «Иванов сын», «Олегов сын». Дать эту честь мог только правитель. Жалованные грамоты на право писаться «с вичем» известны с XVI–XVII веков.)

Мария ушла из шатра, когда на поле уже вовсю пели. Проходя мимо, наклонилась ко мне и шепнула.

— Не задерживайся.

Я кивнул.

Просидел ещё с час с Ратмиром и Воиславом. Потом отправил Иву спать, и она, против обыкновения, не спорила. Хмельное сморило и её.

Шатёр Марии стерегли курмышские, десятника я узнал. Эти люди прошли со мной всё, от Суры до Сарая, и умели держать язык за зубами лучше любой Ближней сотни. Десятник посмотрел сквозь меня и отвернулся к кострам.

Стоило мне войти, как Мария выставила Дуняшу. Та вышла, не поднимая глаз, и полог за ней упал.

Мария подошла ко мне и прижалась головой к груди.

— Как же ты меня напугал.

— Извини, — сказал я.

— Ты расскажешь, что с тобой было?

— Да, но не сегодня.

Я поцеловал её. Она помогла мне снять кафтан. Я хотел задуть свечу, которая горела на коробе у постели, и уже наклонился к ней. Мария взяла меня за руку.

— Оставь.

— Маш…

— Я хочу видеть.

Я вздохнул и подчинился.

Она сняла с меня рубаху сама, стянула через голову, и я поднял руки, насколько они поднимались. Потом она расстегнула и спустила штаны и отступила на шаг. Свеча горела у неё за спиной.

Она ничего не сказала. Смотрела, и я видел, как её взгляд идёт по мне сверху вниз, по плечам, где я висел на дыбе, и по боку в ожогах. Шов на бедре она тронула пальцем. Потом я сам повернулся к ней спиной, чтобы она увидела и рубцы от камчи под лопатками, и постоял так. Когда я повернулся обратно, губы у неё были поджаты, а по лицу катилась слеза.

— Вот же рёва-корова, — сказал я.

Мария взбрыкнула.

— Чё это я корова?

— То есть с рёвой ты не споришь?

Пока она думала, что ответить, я её поцеловал. Потом уложил на постель, осторожно, и моя рука пошла под сорочку. Тут Мария меня остановила, перевернула на спину и оказалась сверху.

— Я скучала по нашей игре, — сказала она. — И сегодня твоя покорная Великая княгиня отблагодарит тебя за то, что ты привёл ей под руку земли Большой Орды и победил давнего врага Руси.

Она посмотрела мне в глаза, хитро, как смотрела в Кремле, когда затевала что-нибудь такое, и стала спускаться ниже.

Я дотянулся до свечи и затушил её пальцами.

Утром первый, кого я увидел, вылез из-под телеги, дошёл до ручья и лёг в него лицом.

Солнце уже стояло над лесом, а у костров ещё лежали вповалку, и десятники ходили между спящими и будили сапогом. Котлы с вечера никто не мыл, и кашевары ругались на всю поляну.

Выступили только к обеду. До вечера