Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов
На миг я поймал взгляд Дуняши. Она тут же отвернулась и больше не шевелилась, и даже дышала, кажется, через раз.
Я же головой был уже не здесь.
Роды были позавчера. Два дня, значит. Если было кровотечение, оно бы уже себя проявило, а горячка, если ей быть, начинается на третий-четвёртый день. Кто принимал? Инна ехала рядом со мной, стало быть, Федор… или кто-то из учениц Инны.
Заодно я посчитал… я ушёл в ноябре. Девять месяцев назад был конец октября, последние дни перед походом…
Я ушёл на войну, а о дочери узнал в возке за два перехода от Москвы, от другой женщины, и узнал последним. Я закрыл глаза и открыл.
— Маш, это ты себя слышишь? Ты на меня вывалила, что у меня родилась дочь, о которой я ни слухом, ни духом, и думаешь, что я сейчас могу думать о чём-то другом?
Мария серьёзно посмотрела на меня и выдохнула.
— Ладно, твоя правда. И к слову, о том, что ты в плену был, я велела Фёдору не сообщать. Только твой отец правду знал, и только он.
Я посмотрел на Марию.
— Спасибо.
Про себя я всё понял сразу. Скинуть до срока от такой вести недолго, и Мария, которая сама рожала четырежды, знала это не хуже любого лекаря. Она берегла ребёнка, а заодно и Олену, как бы о ней ни говорила.
— Пожалуйста, — буркнула она.
Она погладила меня по волосам, встала с моих колен и села напротив. Возок качало, и она держалась за лавку.
— Всю прелесть долгожданной встречи, — сказала она, — упоминаниями своей Олены испортил.
— Ну, прости.
— Бог простит, — проворчала она и махнула рукой. — С Варлаамом сам объясняться будешь. И как записывать в книгу, тоже думай.
— Арина будет Строгановой. Этот вопрос не обсуждается.
Мария помолчала и вздохнула.
— Ну, я нечто подобное предполагала. Поэтому про Варлаама и упомянула. Как ты с ним сговоришься, и какую епитимью он тебе назначит, не моё дело.
Возок катил. Дуняша из своего угла покосилась на меня. Я и так знал, что она думает: то же, что через неделю скажет вся Москва.
А я сидел и повторял про себя имя. Арина Дмитриевна. Выговаривалось легко.
Я знал, что Ратмир, едва я полез в возок, отдал моего мерина дружиннику и ускакал назад строить сотни, а войско встало там, где его застала весть. Возок шёл шагом, и до своих мы добрались через час с лишним.
Я вылез из возка размять спину и дальше поехал верхом, рядом с дверцей. Ещё издали стало слышно, что войско о гостях уже знает, — над дорогой стоял крик сотников.
Показалось поле, чуть левее от дороги, и на нём курмышские уже строились по сотням. Московские подходили позже и становились левее, правее… там крика было больше, десятники бегали вдоль рядов и ругались. Ратмир сидел на коне впереди всех с непокрытой головой и глядел на дорогу. Обоз съехал на обочину. Табун отогнали к перелеску, там же за табуном сбился в кучу полон под охраной двух десятков воинов.
Возок остановился у края поля. Я вышел первым и подал руку, Мария Борисовна вышла, и сотни замолчали.
Я видел, как она посмотрела на это поле. Три тысячи конных в запылённых одеждах, и лица у них за полгода выдубило до цвета сапог. Над московскими сотнями повис стяг, и ветер его не трогал.
Воислав подвёл к возку телегу из обоза, пустую, и Мария поднялась на неё. Тогда её стало видно всему полю.
— ВОИНЫ РУССКИЕ, — громко произнесла она. — Я Великая княгиня Мария Борисовна, и я приехала к вам от Великого князя Ивана Ивановича, вашего правителя. Он молод и остался в Москве, как ему и положено, а я не утерпела. Я хотела первой увидеть людей, которые сделали то, чего никто не сделал за двести с лишним лет.
Она помолчала.
— Большой Орды больше нет. В Сарае сидит князь Пётр, и благодаря вам всем Великий хан поцеловал крест Москве. Дань, которую наши деды возили, в степь больше не поедет. ЭТО СДЕЛАЛИ ВЫ! Я знаю, чего это стоило… — над полем стояла тишина. — Но я приехала сказать и о другом. Весной ваш воевода попал в руки врага. Его взяли обманом и в Хаджи-Тархане держали в цепях. Многие войска на вашем месте пошли бы домой. Дома ждут, на дворе лето и покос. А вы повернули назад! Вот это я называю братским духом, а по-другому РУССКИМ. Я скажу о нём сыну и Думе, а летописцы запишут, как ВЫ НЕ БРОСИЛИ СВОЕГО ВОЕВОДУ!
Я сидел в седле и не знал, куда девать глаза. Ива смотрела на Марию снизу вверх, приоткрыв рот, и такого лица я у сестры не видел ни разу, а Ратмир опустил голову, и уши у него покраснели.
— И последнее, — сказала Мария чуть тише. — Не все вернулись. И… я говорила это воинам, что вернулись раньше, и повторяю об этом вам. Многие легли в степи и под Сараем. Их вдовам Москва даст, что положено, это я обещаю. А вы помяните их сегодня. Пусть им будет спокойно в земле. А вам кланяется Москва!
Она поклонилась полю. В пояс, как кланяется княгиня, и держала поклон долго.
Воины с поля ответили. Сначала курмышские, потом московские, и крик покатился по сотням и ушёл к перелеску, где заржали кони. Кто-то поднял саблю, за ним подняли все. Ива вдруг закричала тоже, тонко, и смутилась, попавшись мне на глаза.
Я смотрел на своих людей и думал, что речь была правильной и все присутствующие заслужили каждое слово.
В тот день мы больше никуда не поехали.
Воислав ещё до речи сказал, что из Москвы к вечеру придёт обоз, и Мария велела становиться лагерем у ближайшего ручья. Правда, полон погнали дальше, в Москву, под охраной двух московских сотен из свиты Великой княгини.
Лагерь же ставили, как ставили всегда. Сотни разошлись по полю, кони к ручью, шатры с телег, костры по десяткам. Для Марии Борисовны Ближняя сотня поставила большой шатёр на пригорке, с её возком у входа. В большом шатре за столами садилось человек сорок.
Обоз пришёл, когда солнце уже садилось за перелесок. Бочки с пивом и мёдом, несколько бочонков с вином для знати, говяжьи и бараньи туши, хлеб в мешках.
У шатра