Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Дьяк за стопу доброй бумаги отдаёт больше, чем за воз ржи, — сказал боярин, не отрываясь от обрезка. — Если мельница будет давать хоть пять стоп в день…

— Больше, — сказал я. — Но пять для начала сойдёт.

— Доля, — сказал князь. — Говори свою долю, Дмитрий Григорьевич.

— Половина.

Он поморщился. Фёдор Юрьевич перестал считать.

— Половина, князь, — повторил я. — Серебро на стройку кладём поровну, ты и я. Задумка и знание мои. Мастера, которых я выучу и привезу, тоже мои. Вы даёте реку, землю под мельницу, лес и людей, и за это получаете вторую половину, а как её делить между собой, это вы решите без меня.

Князь помолчал, посмотрел на бояр и снова на меня.

— Жёстко торгуешься.

— Торгуюсь, князь. Как на базаре, только товар крупный. Ниже половины не спущусь.

— Так ведь это, Дмитрий Григорьевич, — вставил Фёдор Юрьевич, — половина от мельницы, которой нет, пока что равна половине от ничего.

— Верно, — согласился я. — Поэтому вторую половину вам придётся заработать. Колесо само не встанет.

Он развёл руками и посмотрел на князя.

Князь посидел молча ещё с минуту. Потом кивнул, медленно, и я понял, что половину он мне дал бы и без этого спора, только хотел посмотреть уступлю ли я.

— Будь по-твоему. Половина.

— И ещё одно, — сказал я. — Всерьёз мы об этом говорим только после того, как Москва и Рязань договорятся. Пока нет грамоты, нет и мельницы. Если общего языка не найдём, то и говорить не о чем.

Шиловский открыл рот, но князь поднял ладонь, и боярин промолчал.

— Объясни, — сказал князь.

— Я московский боярин и московский воевода. Мельница с моим знанием встанет на рязанской земле. Если завтра Рязань уйдёт под Литву, вместе с ней уйдут моё колесо и мои мастера, и Казимир будет писать на моей бумаге грамоты против Москвы. На это я не пойду. Дело и деньги станут заложниками того, как вы с Москвой поладите, и ты, князь, знаешь это не хуже меня. — Я отпил квасу. — А ещё мне нужно, чтобы ты сам хотел договориться. Это я говорю честно.

Князь усмехнулся. Он всё понял сразу. Мельница ему была нужна, а получить её он мог только через мир с Москвой, и спорить тут было не с чем. На моём месте он сделал бы ровно так же.

— Честно, — повторил он. — Хорошо… пусть так и будет.

Фёдор Юрьевич вздохнул так, будто у него из сундука уже вынули половину серебра, и Шиловский хлопнул его по плечу.

На этом мы и разошлись.

Ратмир ждал меня в сенях, и по дороге в покои я рассказал ему всё в двух словах.

— Боярин, а бумага эта и правда столько стоит?

— Правда.

— Тогда зачем ты им половину отдал? Мог бы всё себе забрать.

— Мог бы, — согласился я и, немного подумав, добавил: — Общее дело с рязанским князем — это статус.

Он покачал головой.

— А я думал, что ты Анфису или Аню пристроить к его сыну хочешь.

Я усмехнулся.

— Врать не буду. Проскальзывала такая мысль, но вначале я на этого Ивана в Кремле посмотрю, чтобы понять пара ли он моим девочкам.

— Да, уж… — произнёс Ратмир. — С таким отцом, как ты, они будут искать достойного мужа до скончания времён.

— Ой, не заливай. У меня не такие уж и высокие требования.

Ратмир усмехнулся и пошёл чуть позади меня.

Через два дня мы тронулись в путь.

Провожать вышел весь двор. Анна Васильевна стояла на крыльце с сыновьями. Шестилетний Иван держал её за руку и глядел на курмышские кирасы во все глаза, пятилетний Пётр смотрел на Барса. Прохор это заметил, подвёл коня к крыльцу и дал Ивану постучать по кирасе кулаком, и мальчишка стучал, пока мать не позвала. Ива подошла к княгине последней, и они о чём-то говорили вполголоса. На прощание княгиня сняла с пальца перстень и надела Иве, сестра покраснела до ушей и спрятала руку в рукав. Инна попрощалась раньше и, судя по лицу княгини, надавала ей советов на год вперёд. Когда я подошёл проститься, она задержала меня на ступеньке.

— Береги сестру, боярин, — негромко сказала она. — Второй такой я не встречала. И себя береги. Муж говорит, от тебя теперь многое зависит.

— Постараюсь, княгиня.

Князь расцеловал меня троекратно, сел на коня и проводил нас через посад до самой дороги. Там он остановился и стоял, пока колонна не втянулась в поля.

Снабдили нас так, что обоз вырос на полсотни возов. Хлеб, солонина в бочках, крупа в мешках, овёс коням. Фёдор Юрьевич сам ходил вдоль возов с утра и ругал возчиков, когда ему казалось, что мешок лежит криво. Я пересчитал всё до мешка и велел Ратмиру записать, сколько мы должны. Князь на это махнул рукой, но записать я всё равно велел.

Раненых оставили в Переяславле. Сорок четыре человека, из них тридцать московских. Князь обещал, что их выходят и отправят в Москву.

Шли вверх по Оке, правым берегом, на Коломну.

Жара стояла такая, что кони к полудню темнели от пота, а полон прятался под телегами на каждом привале. Войско растянулось версты на три. Впереди курмышские, за ними обоз, табун, отара, полон, и замыкали московские. На второй день женщины из полона запели у телег что-то протяжное по-татарски, и я спросил Нурбану, о чём. Она послушала и сказала, что о реке, которая уносит дом.

За день проходили вёрст по семнадцать, с обозом быстрее не получалось. Я сидел в седле уже весь день и к вечеру слезал сам, без Ратмира. Бедро отзывалось, но уже как старый знакомый, а плечи держали повод и не ныли.

На третий день от Переяславля жара свалила двоих из полона, старуху и мальчишку лет десяти. Тепловой удар: кожа сухая и горячая, оба бредят и не потеют. С таким не шутят, от этого умирают. Я велел положить обоих в тень под телегу, облить водой с головы до ног и обмахивать, а поить подсоленной водой, мелкими глотками, только когда придут в себя, иначе захлебнутся. Мальчишка очнулся через час и тут же попросил есть, старуха пришла в себя к вечеру. После этого полон на переходах шёл