Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

До их прихода мы разговаривали про Аню и Анфису и время было подыграно грамотно, что было понятно… они не хотели отдавать детей в аманат.

И как отец я конечно же их понимал. Вот только на кону стояло очень многое.

Хорошо, что решение по детям принимать не мне.

И, как оказалось, Рязанский князь сам понимал, что касательно аманата он ничего поделать не сможет.

Утром мы собрались в той же зале, и даже кувшин с квасом стоял на прежнем месте. Только перед князем лежал свёрнутый пергамент, и он подвинул его ко мне, прежде чем я сел.

— Читай, боярин.

Они успели многое сделать за ночь. Шиловский, судя по глазам, не спал вовсе.

Я развернул и прочёл. Почерк у Шиловского был чище моего, и вчерашний разговор уложился в десяток строк. Пункты про Литву и денежный двор отсутствовали, отъезд в аманат тоже, Лопасню вычеркнули, а про тульские места осталось одно: «а о том бить челом Великой княгине». Князь писался великим и братом молодшим, на две жизни. Наместника в Переяславле не было, а большие дела отходили московскому суду, как я и сказал. Нового было четыре вещи. Выход половиной, но первые пять лет вполовину от половины, на стены и на то, чтобы бояре привыкли. Сына растить в Москве согласны, только с дядькой из рязанских детей боярских, которого князь выберет сам, и ехать ему восьми лет, как отец ехал. Дубок оставить за Рязанью, а московскую заставу с воеводой и пушками в нём поставить. И место в Думе первым после Великого князя вписали снова, будто вчера не слышали.

— «Это они на торг положили, — подумал я. — Чтобы было, что уступать».

Я прочёл дважды и свернул.

— Что ж, думаю, с этим, — я помахал свёрнутым пергаментом, — можно работать. Передам Марии Борисовне, а там уже работа гонцов.

Князь кивнул.

Я положил пергамент на стол и посмотрел на князя.

— Но, я так понимаю, это ещё не всё? Да, князь?

— Ты, как всегда, проницателен, — ответил он и усмехнулся. — Грамота грамотой. Как я уже говорил тебе у стен, лучшее средство, чтобы род не захирел, это стабильный доход.

— Не совсем соглашусь, князь, но мысль понял.

Он поднял бровь.

— И в чём не согласен?

Я подумал, как сказать это по-здешнему. В голове у меня сидели мажоры из моего прошлого века, сынки с папиными деньгами, которые просаживали всё к тридцати годам и разбивали третий «Гелендваген» подряд. Только князю про такое не расскажешь. Здесь таких тоже хватало, только назывались они иначе. Сын купца Копыла в Москве спустил лавки отца за два года, и я это видел своими глазами. Про такое говорить князю не стоило, он и сам видел не меньше.

— Род держат дети, — сказал я. — Те, которых вырастили людьми. Деньги тут сбоку. Оставь сыну казну и не оставь ума, и казну он спустит за пять лет. Ты, князь знаешь лучше меня, во что обошлась Москве усобица. А началась она с того, что Юрий Дмитриевич* не научил сыновей ждать своего часа. Казна у них была, а вот ума им не хватило.

(От авторов: после смерти Василия I в 1425 году престол должен был перейти к его сыну Василию II. Но Юрий Дмитриевич, дядя мальчика, с этим не согласился. Он опирался на завещание Дмитрия Донского: тот предусматривал, что после смерти старшего брата трон переходит к следующему по старшинству сыну (лествичное право), а не строго от отца к сыну. Юрий счёл, что имеет законные права на великое княжение, и вступил в борьбу с племянником.

Юрий не просто сам рвался к власти — он поощрял амбиции своих старших сыновей, Василия Косого и Дмитрия Шемяки. Они активно подталкивали отца к борьбе, желая получить уделы и влияние.)

Князь молчал, и Шиловский на всякий случай занялся пером. Про ослеплённого Василия Тёмного при его воспитаннике говорить было рискованно, но князь не обиделся. Он думал.

— Согласен, — наконец сказал он. — Дети. Только хороших учителей, боярин, за спасибо не нанимают. И дядьку, который сына не испортит, тоже. Опять выходит, что нужны деньги.

Тут спорить я не стал. Прав по большому счёту был и он, и я.

— Так что ты хочешь мне предложить, князь?

Князь не спешил с ответом. Он отодвинул от себя грамоту и глянул на бояр, Фёдор Юрьевич принялся разглаживать бороду, а Шиловский уставился в стол. Разговор у них троих был заготовлен заранее, это было видно, и теперь он дошёл до места, где говорить предстояло одному князю.

Я ждал и прикидывал, что у Рязани есть такого, чего нет у меня.

Положение у княжества было завидное, и это я понимал ещё на Проне. Оба стольных города, старый и новый, стояли на Оке. Через рязанские земли шёл путь на Дон. Купец из Москвы спускался по Оке до Переяславля, здесь суда ставили на колёса и волокли к верховьям Дона, а дальше вода сама несла его к Азову, в море и до Царьграда. В верховьях у Рязани сидел свой перевалочный городок, Дубок, и каждая лодка, что проходила мимо, оставляла князю пошлину. Два века рязанские князья кормились с этого пути не хуже, чем с пашни.

(От авторов: В 1389 году митрополит Пимен ехал в Царьград этой дорогой: от Москвы по Оке до Переяславля-Рязанского, где его встречал князь Олег, оттуда на колёсах к Дону «везли три струга и насад на колёсах», и дальше вниз по Дону. В «Списке русских городов дальних и ближних» среди рязанских городов назван «в верх Дону Дубок».)

Торговали рязанцы тем же, чем вся Русь — пушнина, воск, мёд, скот, зерно. Я перебрал это в голове и почти на каждом слове поморщился. Мёда мои пасеки давали больше, чем собирало всё княжество. Пушнина в Европе шла хорошо, но тот торг держали новгородцы, и лезть туда я не собирался. Скот гнали на продажу и без меня.

— «Так что же он придумал?» — подумал я.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал князь, — хочу завести с тобой одно дело. Общее. Казну даю я, ты вносишь свою долю, и