Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Так и сказала?

— Так и сказала, — призналась она.

Я махнул рукой. Если сказала справится, то спрашивается — зачем лезть.

Слуга пришёл, когда солнце перевалило за полдень.

* * *

Малая зала была в другом конце хором, через сени и переход. Длинный дубовый стол стоял посередине, лавки вдоль него, два окна на Трубеж. Из еды на столе ничего не было, только кувшин с квасом. Обедать, стало быть, будем после.

Князь сидел во главе стола, уже в кафтане и при поясе. По правую руку от него сидел Фёдор Юрьевич, по левую Шиловский… он уже придвинул к себе чернильницу и чистый лист. Мне показали на лавку напротив князя.

Ратмира я оставил в сенях. Разговор был не для лишних ушей, и он это понял сам.

— Не стану ходить кругами, боярин, — начал князь. — Я прекрасно вижу, куда дует ветер. После Твери это видит всякий. Мне бы хотелось, чтобы этот ветер не сдул моё княжество вместе с крышей.

— Понимаю, княже. Только меня никто не уполномочивал говорить от имени Москвы. Я воевода, иду из похода, и всё.

— Воевода, — повторил Шиловский и усмехнулся. — Ростов выкупили за пять тысяч рублей, и торговался за Москву боярин Строганов. Псков целовал крест Москве, а вече ему оставили, и тоже по слову боярина Строганова. Анна Борисовна отдала Тверь, но мастерские и доходы при ней остались. Нам, боярин, это известно. Условия для Твери были более чем приемлемые, но для нашего княжества хотелось бы получить условия получше.

Он говорил прямо и было видно, что к разговору он готовился.

— Тверь Анна Борисовна отдала, — проворчал Фёдор Юрьевич, — ведь после гибели брата, не оставившего наследников, садить было некого. А у нашего князя, слава Богу, сын есть, да и не один.

— Я понял к чему вы ведёте, — произнёс я. — Говорите.

Пока князь собирался с мыслями, я успел прикинуть, почему, собственно, я готов слушать.

Рязань была сильна. Это было видно по сторожам на Проне, по кольчугам дружины, по стенам на валу и по тому, как князь привёл на Суру своё войско, когда пришёл Ахмат. Здесь сидел законный Рюрикович, и за ним стоял сын, тоже законный и тоже Рюрикович. Анна Васильевна приходилась тёткой Великому князю, и эта кровь дорого стоила. Про Тверь Фёдор Юрьевич сказал верно. А у Василия Ивановича наследник уже ходил по двору своими ногами, и второй за ним. Отец, который думает о сыне, будет торговаться всерьёз. В этом я не сомневался.

— Говорю, — сказал князь. — Рязань остаётся великим княжением. Я Великому князю младший брат, как было в грамотах у моего отца и деда с Москвой, и ниже этого я не пойду. Княжение моё наследственное: после меня сын Иван, после него его дети, и дальше в род.

Я понимал, что это не всё. И молча кивнул.

— В Переяславле не будет ни московского наместника, ни московских тиунов (княжеских управителей). Суд мой, дань моя, мыт мой и люди мои.

— Денежный двор свой, — вставил Фёдор Юрьевич. — Рязанская деньга ходит, как ходила. Это я скажу, боярин, от себя, потому как казну считаю я. Монета своя, значит, и цена своя. Боярам и детям боярским вотчины в вотчину, как было при отце. И вольный отъезд, кому куда любо. Право старинное, я его не выдумал.

Перо Шиловского скрипело, не отставая.

— С Литвой сношусь сам. Мы соседи, и сосед соседу без письма. Москве от того убытка нет, как не было при деде, — продолжил Василий Иванович. — Лопасню и тульские места, что Москва в давние годы к себе забрала, вернуть Рязани.

— Пронск чтоб тянул к Рязани, а к Москве не тянул, — добавил Фёдор Юрьевич. — Там нынче всяк тянет, куда хочет.

Князь откинулся на лавке и закончил.

— И место мне в Думе первым после Великого князя. А рязанским купцам торг в московских землях без мыта. Всё.

Восемь условий, и все они были, на мой взгляд, несправедливыми.

— «Аппетит у вас, ребята, хороший», — подумал я.

Шиловский отложил перо. Фёдор Юрьевич налил себе квасу и смотрел на меня поверх кружки. Князь ждал.

— Скажу сразу, на что Москва не согласится никогда, — начал я. — Чтобы ты не тратил время на то, что всё равно не пройдёт. Литва.

— Соседи, — напомнил князь.

— Рязань стоит на рубеже. Москва такую дверь не оставит, хоть ты её соседской назови, хоть братской.

— Я Литве не присягал.

— Ты нет. А кто сядет после твоего Ивана, я не знаю, и Москва не знает. Грамота ляжет на стол, а кто за этим столом будет сидеть через тридцать лет, тебе никто не скажет.

Чем в моей истории кончил последний рязанский князь, я помнил и говорить об этом вслух не стал.

Князь помолчал.

— Дальше.

— Денежный двор.

Фёдор Юрьевич поставил кружку.

— Москва вводит одну монету на все земли, — сказал я ему. — Один вес, одна цена. Две монеты в одной стране это две казны, Фёдор Юрьевич, и ты это знаешь. Твои купцы повезут рязанскую деньгу на Москву, там её станут брать с убылью, и через год ты сам придёшь просить московскую.

— Деньга наша не хуже московской, — проворчал он.

— Не хуже. Только одна на всех дешевле двух.

— А серебро для московской монеты, поди, тоже из рязанских сундуков пойдёт? — ехидно спросил он.

— Серебро пойдёт из тех сундуков, из каких шло. Купец привезёт рязанскую деньгу на московский двор, ему перельют её в московскую, вес в вес. Сундук твой не похудеет, Фёдор Юрьевич.

Он пожевал губами и промолчал. Шиловский спрятал улыбку в бороду.

— Вольный отъезд, — продолжил я. — На Москве земли теперь дают только поместьями, за службу. Вотчин никто не трогает, что есть, то есть. А отъезд к Литве при нынешних делах называется одним словом, князь, и слово это измена. Вотчины за твоими боярами Москва оставит, но со службой. Кто не хочет служить, тот свою вотчину передаст сыну, который захочет.

— Старинное право, — тихо сказал Шиловский.

— Старинное, — согласился я. — При старине и Орда стояла, и дань ей возили. Но как мы сегодня знаем, времена меняются, а старина уходит…

—