Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Вече держит людей внутри города, Василий Григорьевич. Псковичи шумят на площади, а из Пскова никуда не уходят. Отъезд выводит людей наружу, с вотчиной и с дружиной, и дорога у них одна, в Вильну. Пскову его старину оставили, потому что она никуда не ведёт. Ваша ведёт к Казимиру.

Он помолчал и записал что-то на полях.

— Лопасня? (спорные земли)

— Нет. Москва не отдаст земли никому, потому что это первый шаг. Отдаст тебе Лопасню, и через год другие придут за своими волостями. Про тульские места могу спросить у Великой княгини, но ответ знаю заранее.

Князь смотрел на меня, и я видел, как он считает. Он вырос в Кремле, и торговаться его учили хорошо.

— А род? — спросил он. — В этом вопросе я не готов торговаться.

— «В род навечно» не подпишет никто. Ни Мария Борисовна, ни Иван Иванович, когда вырастет. Навечно в этой стране нет ничего, и ты это знаешь. На твою жизнь, князь, и на жизнь сына Ивана, об этом можно говорить.

— Две жизни.

— Две жизни. Это лет пятьдесят, если Бог даст. За пятьдесят лет всё переменится ещё дважды.

Он кивнул, медленно, будто соглашался с чем-то своим.

— Ты всё отнял, боярин, — нахмурившись сказал Фёдор Юрьевич. — А дашь что?

Хороший вопрос. Я на него и рассчитывал.

— Даю, что Москва может дать. Братом молодшим* Великому князю Москва тебя признает, как стояло в грамотах у твоего отца и деда. Слово «великий» при титуле можно оставить, это честь, и Москве от неё не убудет. Только на две жизни, князь, тут мы уже сговорились. Наместника в Переяславле не будет, тиунов тоже. Суд твой и дань твоя, собирать её твоим людям. Но в Дубке и на Дону встанет московский воевода с заставой, а большие дела Москва оставит за своим судом: измену, рубеж, суд над боярами и споры с соседями.

(От авторов: в договорных грамотах Москвы с Рязанью, например 1402 и 1447 годов, рязанский князь признавал себя «братом молодшим» великого князя московского.)

— Великим, значит, остаюсь, — сказал князь.

— На бумаге. Бумага это стерпит, а тебе честь. Теперь второе, и это главное. Рязань платила выход в Орду веками. Сколько, Фёдор Юрьевич?

— По-разному, — ответил он. — В добрый год до тысячи рублей серебром. В худой меньше, а в иной и вовсе не возили.

— Орды больше нет. В Сарае сидит князь Пётр, он сам московский вассал, и сам понимаешь, что отныне тебе платить некому. Так вот: половину того, что шло в Орду, Рязань отдаёт в московскую казну. На войско. А войско это встанет на твоём же рубеже, в Дубке и по Дону, с пушками. Рязань платит вдвое меньше прежнего, а рубеж держит Москва. Посчитай, князь.

Фёдор Юрьевич уже считал, глядя в кружку.

Я прикинул тоже, своё. Пятьсот рублей в год. Застава в Дубке это сотни две людей, кони, хлеб и шесть пушек с огненным припасом. Таким образом Дон закрывался, и половину за это платила Рязань. Я бы на такое пошёл и без торга.

— Пушки твои, боярин? — спросил он, досчитав. — Те, что на Суре били?

— Те.

— Тогда рубеж, — он посмотрел на князя, — рубеж того стоит. Я бы взял.

— Стены Переяславля Москва поможет поставить новые, — продолжал я. — Каменные или дубовые, как решишь, мастеров пришлю своих. Место в Думе высокое, за это я могу ручаться. Торг в московских землях рязанским купцам на общих правах, а мыт на Оке и на Дону делить пополам между казнами.

— Пополам, — повторил Фёдор Юрьевич и записал что-то ногтем на столе. — А мыт на Дону нынче весь наш.

— Нынче весь ваш, а везут по Дону с гулькин нос, потому что ниже Дубка ногайцы. Поставь заставу с пушками, и повезут вдесятеро. Половина от десяти больше, чем целое от одного.

— Это ещё посмотреть, — сказал он, но по лицу было видно, что понимал мою правду.

— Пронск, — произнёс князь.

— За Пронск решает Великая княгиня.

Я помолчал. Про это надо было говорить осторожно.

— Сына Ивана отдашь в Москву, — внимательно следя за лицами собравшихся, сказал я. — Пусть растёт при Великом князе и учится у митрополичьих дьяков вместе с Иваном Ивановичем. Тебя ведь самого отец отдал Василию Васильевичу восьми лет. И ничего, вернулся на свой стол, а Кремль до сих пор знаешь лучше своего двора. Сын вырастет так же, и Великий князь его с малых лет знать будет. Лет через двадцать такое знакомство стоить будет больше любой грамоты.

— Аманат, — буркнул Шиловский.

— Аманата держат в яме и кормят через решётку. А княжич будет есть за одним столом с Великим князем. Есть разница?

Шиловский засопел и уткнулся в свои листы.

— Анна не отдаст, — сказал князь и потянулся за кружкой. Поднёс ко рту и поставил обратно. — Ему шесть лет, боярин.

— А тебе было восемь. Я ж его не завтра забираю. Мать отпустит, тогда и поедет, хоть через год, хоть через два. Мне надо, чтобы в грамоте было записано.

Князь потёр лицо ладонями.

— Ну и навалил ты, боярин. С ходу я тебе на такое не отвечу. Давай до завтра, утро вечера мудренее.

— До завтра так до завтра.

Шиловский сгрёб листы в кучу, а князь протянул мне руку через стол, которую я пожал.

Я вышел в сени, где меня ждал Ратмир, и поймал себя мысли, что в целом разговор мне понравился. Он шёл спокойно, без крика, никто не стучал кулаком по столу и не поминал Бога всуе. Так бывает, когда за столом сидят умные люди и каждый знает цену слову. Князь совсем покладистым не был, и половину из моих слов он, я видел, принял с трудом. Но и самодуром он не был. Он слушал, а чего не мог решить сразу, откладывал на потом.

— Долго вы, — сказал Ратмир вполголоса, когда мы отошли от двери. — Через дверь было слышно, что никто не кричит. Сторговались?

— Торгуемся. Как на базаре, только товар крупный.

Вечером снова