Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Хорошо было. Честно, я уже забыл, как это бывает хорошо.

— Ты, боярин, полегче, — негромко сказал Ратмир. — С отвычки.

— Ещё немного.

— Ещё немного, и я тебя отсюда на руках вынесу.

В предбаннике Фёдор Юрьевич взял жбан с пивом и разлил по пяти кружкам, Ратмиру тоже. Хотя я заметил, как боярин сомнением посмотрел на него… словно обдумывал: «А не до хрена ли чести?»

Но он сделал правильный выбор.

— Рассказывай, боярин, — тем временем обратился он ко мне. — Мы тут слухами живём. Одни говорят тебя в Хаджи-Тархане на кол посадили, другие, что в Крым продали. А ты сидишь перед нами, и нас распирает любопытство, как было на самом деле.

Я рассказал коротко, в десяток фраз. Мол, из Казани пришло письмо с краденой печатью, и я на него клюнул. Что нас ниже Казани ждали две сотни, был короткий бой, и как очнулся уже пленником. В Хаджи-Тархане я побывал у двух ханов по очереди, и второй оказался хуже первого. Бежал… а в степи меня подобрало войско Хасана и Ярослава. Про Мансур-бека и его посольство я тоже рассказал.

Шиловский слушал, подавшись вперёд, и когда дошли до момента краденой печати спросил, как её сумели вынести. Я ответил, что через повариху, и он покачал головой, снова потянулся к кувшину.

— Мансур-бек, — сказал он, когда я замолчал. — Я его помню. Он при Ахмате ещё ходил, к нам приезжал за выходом (данью). Умный был старик.

— Был, — сказал я.

Бояре и князь переглянулись. Про смерть карачи они хотели узнать больше. Но видимо решили, что это не основная тема сегодняшней встречи. Было очевидно, что мы друг к другу приглядываемся. Фёдор Юрьевич спрашивал про Александрийск. Сколько дворов и правда ли, что я приладил к водяному колесу приблуду, которая сама пилит бревно на доски. Я ответил, что правда, четыре доски из бревна, и он замолчал. Губы у него шевелились, он прикидывал, сколько это в день. Потом спросил про стекло. У него на дворе было два окна со стеклом, которое привезли из Москвы, и он хотел знать, почём оно в Александрийске без купеческой накрутки. Я назвал цену. Он посмотрел на меня так, будто я его только что обокрал, и налил себе ещё.

Шиловский спрашивал про лекарей. Сколько их у Фёдора, чему учат и правда ли, что женщин учат принимать роды по-новому. Потом перешёл на Ивангород.

— Говорят, на Неве город ставят и готовятся строить корабли.

— В этом нет секрета, — ответил я. — Правда… я ушёл в поход в ноябре, Василий Григорьевич, и с тех пор ни в одном письме эта тема не поднималась. — Я усмехнулся. — В общем, что там с городом узнаю, когда доеду.

Это была правда. Лёва строил на Неве, когда я уходил, а что он построил за восемь месяцев я мог только гадать.

Шиловский кивнул и стал подбираться к мыту (пошлине) на Оке. Я понял, куда он ведёт, и князь тут же вмешался.

— Василий Григорьевич, — негромко сказал он, — о делах завтра. Сегодня баня.

Шиловский закрыл рот и молча кивнул.

Потом Ратмир повёл меня париться во второй раз. Он поддал, уложил меня и прошёл веником по спине, а когда я сказал «хватит», вывел в сени и вылил на меня ушат холодной воды. Я заорал громко, на всю баню. Тело сжалось в кулак и разжалось, и внутри стало легко, как не было давно. Потом он отвёл меня обратно в парную и прошёлся веником ещё раз, уже с оттяжкой.

— Смотри, боярин, как бы я его у тебя не сманил, — сказал князь, глядя, как Ратмир складывает веник. — Такие ближники на дороге не валяются.

Сказано было в шутку, но… в каждой шутке есть доля шутки, а остальное всё правда.

— Не сманишь. Он мой друг, а дружба не продается.

Ратмир сделал вид, что ничего не слышал, и пошёл за моей рубахой.

Из бани я вышел сам. Ноги держали. На дорожке было прохладно, и новая кожа на стопах чувствовала каждую щель между плахами. Над Трубежом стоял туман, и за ним, на другом берегу, лаяла собака. Я постоял с минуту, пока Ратмир выйдет.

— Ты же не пошёл был под руку Рязанского князя?

— Нет, конечно. Ты всё правильно сказал.

* * *

Через час мы сидели в горнице.

Пир был малым кругом, человек на десять. Князь во главе стола, я по правую руку от него, Фёдор Юрьевич и Шиловский напротив, дальше ещё трое бояр, которых мне назвали и которых я тут же забыл. Ратмира я снова представил своим ближником, для тех, кого не было с нами в бане. И тут же князь кивнул кравчему (боярину, что ведал столом и чашей), и Ратмира посадили рядом со мной. Он сел, положил ладони на стол и посмотрел на них. Бывший рязанский дружинник сидел за столом рязанского князя. Я видел, что он доволен, и не стал ему мешать.

Начали с хлеба и соли. Потом внесли на блюде лебедя, целого, с перьями, воткнутыми обратно в хвост, и кравчий мастерски нарезал куски. За лебедем пошли пироги с рыбой и с капустой, уха из стерляди, жареный гусь, каша с мёдом. Квас стоял в кувшинах, ставленый мёд (выдержанный годами в бочках) подавали в серебряных чарках. Гусляра не было, и слава Богу. Говорить хотелось больше, чем слушать его трели.

Князь посылал хлеб от себя. Отламывал и давал кравчему, и тот нёс ломоть вокруг стола, хотя идти было два шага, сначала мне, потом Ратмиру, и по горнице прошёл шёпот, когда ломоть дошёл до Ратмира. Пили здравицы. За Великого князя Ивана Ивановича, за князя Рязанского, за взятие Сарая, за меня. За Ратмира тоже пили: Фёдор Юрьевич встал с чаркой и сказал: «За ближника боярского, который хана не испугался». Ратмир поднялся, поклонился и выпил до дна.

Мёд был крепкий. Я это понял после второй чарки, когда свечи на столе стали чуть шире, чем были, и дальше пил квас. Голова мне завтра нужна была ясная.

Один из трёх бояр, которых я не запомнил, спросил через стол