Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Двадцать шесть лет…

В этом мире я очнулся тринадцатилетним мальчишкой, и тот день помнил по минутам. А дальше время пошло вскачь. Сначала была рыба, кузница, арбалеты… лекарское дело. Потом мастерские, за ними сталь и стекло, потом Девичье поле, Сура, Казань, Сарай, а в конце Хаджи-Тархан. И вот мне двадцать шесть, половина жизни по здешним меркам, а по ощущениям я прожил здесь лет сто. Князь прожил те же двадцать шесть, и у него на лице это тоже было написано, только иначе. Он смотрел на свои сёла по-хозяйски, и это было видно.

Наконец-то показался город.

Сначала я увидел Оку. Дорога вышла на гребень, и внизу открылась широкая вода с песчаными косами, а за ней, на высоком мысу, стоял Переяславль. По валу шли деревянные стены с башнями, а над стенами поднималась одна каменная маковка собора. Две речки обнимали мыс с боков, Ратмир назвал их Трубеж и Лыбедь. Посад (торгово-ремесленная часть города за стенами) расползался от мыса вниз, к воде, избами и огородами.

А под стенами стояли телеги.

Князь сдержал слово. Телег было десятка четыре, и рядом с каждой горел костёр, а над ними уже висели котлы. От котлов шёл пар, ветер нёс на дорогу запах мяса. Курмышские, которые шли впереди, учуяли первыми, и по сотням пошёл гул, потому что месяц войско сидело на каше и вяленой баранине. У телег ждали княжеские люди с черпаками. Дальше, у самой воды, был отгорожен жердями выгон для табуна, и трава там была некошеная, по колено. Для полона поставили навесы из жердей и соломы. Раненых уже ждали две подводы с соломой и пара мужиков в холщовых рубахах, и я решил, что это местные лекари, или кто у них тут за лекарей.

Я подъехал к князю.

— Василий Иванович, благодарю. Ты сделал больше, чем обещал. Все траты тебе возместят, это моё слово.

Он посмотрел на телеги, потом на меня.

— Дмитрий Григорьевич, я прекрасно знаю, что поход на Большую Орду ты вёл за свою казну. Скажу честно, когда я это узнал, то был поражён. Ещё недавно о Строгановых никто не слышал. А после Девичьего поля прошло всего ничего, и твою фамилию знают на Руси и далеко за её пределами.

— Мне льстят твои слова, князь, — сказал я. — Но хотелось бы понять, чем я заслужил такое тёплое отношение. Если мне не изменяет память, на Суре я тебя не выделял.

— Но и не задвигал, — возразил он.

Я кивнул. Тут он был прав. На Суре я считал рязанцев вместе с остальными, и долю добычи они получили по числу сабель, как все.

Мы помолчали. Ратмир внизу разводил сотни по местам, и мои люди спрыгивали с коней и снимали шатры с телег. Я смотрел на это и понимал, что разговор у нас пойдёт не только о присоединении. Можно было промолчать и дождаться вечера. Но я устал ждать.

— Так понимаю, князь, ты хочешь предложить мне совместное дело.

— Хм, — он нахмурился и помолчал. — У меня уже было время понять, что ты человек дела. И что с тобой трудно играть словами. — Он сделал паузу. — Всё так и есть. И раз уж ты сам поднял эту тему, скажу прямо. Я очень рассчитываю выторговать у Великого князя… или у Великой княгини, справедливые для себя условия. Чтобы мой род не захирел. А как показывает история, лучшая порука тому — деньги.

— Что ж, — сказал я, — я понимаю твой интерес, Василий Иванович. И думаю, ты прав, нам есть, что обсудить. Что до общего дела, тут мне надо подумать. И сначала услышать, что именно ты предлагаешь.

— Вот и славно, но об этом позже, — сказал он, и сделав паузу продолжил. — Ты ведь помнишь, что я предлагал тебе покои у себя? Моё слово крепко. Бери свиту, и поехали ко мне.

С собой я взял Иву, Инну, Нурбану, Ратмира и пятерых дружинников.

Старшим над пятёркой был Прохор, который зимой совал голову в мой шатёр с докладами. Остальные были курмышские, в кирасах, и я велел их не снимать. Рязанцы должны были видеть, с чем Строгановы ходят на войну.

Ехали через посад.

Дорога шла вверх, к мысу, между избами, и народу вдоль неё было полно. Люди выходили из дворов, когда проезжала княжеская свита, кланялись Василию Ивановичу и смотрели на нас. Потом кто-то крикнул «Строганов!», и по улице покатилось. Бабы крестились. Мужики снимали шапки и кричали «Здрав будь, боярин!» и ещё что-то, чего я не разбирал. Один дед с клюкой вышел на середину дороги, поклонился до земли, и свите пришлось его объезжать. Мальчишки лет по десять бежали рядом с курмышскими и трогали стремена, пока Прохор не рявкнул, и тогда они отстали, но ненадолго.

Я понимал, чему они радуются. Весть, что Сарай взят, хан крещён и Большой Орды больше нет, князь привёз ещё весной. Только теперь у них по улице ехали люди, которые это сделали. Здесь такой вести ждали двести лет. Переяславль стоял на самом краю, лицом к степи, и со времён Батыя принимал на себя первый удар. Каждый мужик на этой улице помнил шестидесятый год. Я тогда в Курмыше учился держать саблю, а эти люди сидели на валу и ждали штурма. Бабы постарше помнили ещё Мустафу. У каждого второго кто-то сгинул в полоне.

(От авторов: Рязанская земля первой принимала на себя ордынские набеги. В декабре 1237 года Батый сжёг Старую Рязань. В 1378 году, после битвы на Воже, Мамай разорил Переяславль-Рязанский. В 1382 году Тохтамыш на обратном пути от Москвы прошёл по рязанским землям. Зимой 1443/44 года царевич Мустафа был разбит на реке Листани. Летом 1460 года хан Ахмат шесть дней стоял под Переяславлем и ушёл, города не взяв.)

Я ехал и кивал. Пару раз поднимал правую руку, она шла до плеча, выше тянуть не стоило.

Ворота кремля были открыты, и за ними лежал княжий двор.

В глубине поднимались деревянные хоромы в два жилья (этажа), с крытым крыльцом и переходами на столбах. Справа белел каменный собор с одной главой, и я отметил про себя, что камень здесь кладут лучше, чем в Сарае, хотя и хуже, чем у меня в Александрийске. Слева