Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов
— Да уж, — сказал Ярослав, когда окатил меня из ковша. — Худой, как щепка, но мясо мы наедим вместе… непривычно тебя видеть таким.
— Не переживай, — фыркнул я, — вернусь домой и в родных стенах быстро верну себе форму.
Из бани я выполз как варёный рак, и Ива с Нурбану дотащили меня до горницы вдвоём.
В Сарае мы простояли шесть дней, и вышли из него в середине мая.
Хаким приходил утром. Он укладывал меня на живот и работал с плечами, большими пальцами вдоль капсулы сустава, и каждый раз спрашивал через Нурбану, где отдаёт. К слову, в шею отдавало всё реже. Инна приходила вечером с мазью на меду и с отваром, и сама разводила мне руки в стороны, по пальцу выше, чем накануне. К четвёртому дню пальцы доставали до подбородка. На пятый я прошёл горницу от окна до двери без палки. В итоге свой посох, на который опирался при ходьбе, я поставил в угол и больше не брал.
Примерно в то же время я попросил Ярослава построить людей.
Их построили на площади перед фортом, всех, кто ходил за мной. Курмышских почти тысяча и две тысячи московских. Дьяк Ярослава, сидел у телеги с книгой и чернильницей, и сотники водили к нему десятки. Каждого спрашивали имя, отчество, откуда родом и с какой сотни. Перепись шла до обеда.
Потом я вышел к строю.
Говорить много я не умел, и в тот день не стал. Сказал, что запомню каждого, кто повернул коня обратно. Никто их не звал, они пошли сами, и я за это в долгу. А каждому, чьё имя сегодня в книге, подарю кирасу и саблю из стали, такие, как у курмышских.
Сначала было тихо.
Московские стояли и переваривали. Кираса стоила как добрый конь, а то и больше. Сабля из моей стали шла в Москве по очень высокой цене. Потом кто-то в задних рядах спросил соседа, не ослышался ли он, сосед ответил «нет», и по строю пошёл гул. Через минуту гул перешёл в крик. Курмышские стояли молча, у них кирасы были, но и они ухмылялись.
— Две с половиной тысячи кирас, — сказал Ярослав, когда мы уходили с площади. — Ты посчитал, во что это встанет?
— Посчитал.
— И?
— Полгода работы литейной мастерской. Доброслав, — с ухмылкой произнёс я, — будет доволен.
Полон делили на следующий день.
Женщин с детьми и старух от Айдара и Тимербека набралось триста семьдесят душ. Московским доставалось по одной семье на десяток, курмышским по одному человеку на двор, в хозяйство.
— Нашим только по одному? — переспросил он.
— По одному. И только тому, кто сам возьмёт.
— Поворчат, — сказал он.
— Пусть. Наши живут в тёплых избах и мясо едят каждый день. Московский дружинник зимой на каше сидит. Скажи нашим, что дома я вознагражу каждого. Звонкой монетой.
— Сколько сказать?
— Скажи, по совести. Они знают, что я не обижу.
Ратмир кивнул и пошёл к сотням, а я остался думать про Урака.
Урака я оставлял на Ярослава. Он хотел служить Кара-Булату, в Казани, и я ему это обещал. Только я шёл на Рязань, а Ярослав ближе к осени поедет в Москву через Казань, и там сам попросит Кара-Булата за Урака с его людьми.
Урак выслушал толмача и долго молчал.
Он стоял у коновязи, в кольчуге, без шлема, и его нукеры стояли за ним, все тридцать. Потом он что-то сказал, и приложил ладонь к сердцу.
— Он говорит, что ждал этого, — перевёл толмач. — Ещё говорит… Ак юл, боярин. Белой тебе дороги.
Я протянул ему руку. Урак взял её обеими, по-степному, и склонил голову. Этот человек вёз меня, полумёртвого, через степь своего хана и берёг, как берегут родного. Больше мне сказать ему было нечего, и он это понял.
Хасан проводил нас до ворот. Он ехал рядом с моей телегой, молча, и у ворот сказал только одно.
— Летом увидимся, боярин. В Москве.
Потом он посмотрел туда, где на Барсе стояла Ива, и Ива повернула коня так, что я видел только её спину. Хасан усмехнулся и поехал назад.
Со мной ехали трое из Хаджи-Тархана. Нурбану, Кериса и её будущий муж Салих.
Салих был здоровый молчаливый воин с широкими ладонями, который за всю дорогу от тугая до Сарая сказал при мне слов десять. По-русски он понимал через слово. Зато он понял главное, что на Руси ему есть где жить, и ему придётся креститься. Нурбану сказала ему об этом, и он кивнул так, будто речь шла о покупке лошади.
Опять же, каждый человек верит в Бога по-своему. И видимо Салих был не сильно верующим.
Что Кериса христианка я знал. А вот как её звали дома, спросить было некогда. Я спросил на второй день пути, когда она подала мне кружку у костра.
— Кериса, тебя дома как звали?
Она посмотрела на Салиха, потом на огонь.
— Лукерьей, боярин.
— А Кериса откуда?
— Татары так сложили. Им Лукерья в рот не ложится. Хозяйка звала Керисой, и остальные за ней.
— Родом откуда?
— С Прони. Село было, под Переяславлем-Рязанским. Меня восьми лет угнали, с матерью. Мать в дороге умерла.
Я помолчал. Я шёл на Рязань по Дону вверх, и село Проня стояло у меня на пути.
— Значит, домой везу, — сказал я. — И звать тебя буду Лукерьей. Привыкай обратно.
Она кивнула и ушла к женщинам. Но моим словам было не суждено сбыться.
Инна времени даром не теряла.
Она подсела ко мне тем же вечером.
— Лукерья с Салихом пойдут к Фёдору.
— Кем?
— Служить. В лекарском доме рук нет. Салих сильный, носилки будет таскать, охранять, воду греть, дрова колоть. Лукерья за больными ходить умеет, я смотрела, как она тебе спину мыла. Я с ними говорила, и они согласны.
— Инна, они вольны делать, что хотят.
— Ты же не против?
Я засмеялся.