Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Боярин Дмитрий Григорьевич, — сказал он и поклонился в пояс, как кланяются равному, — рад видеть тебя живым. Вся Рязань за тебя молилась.

Я слез. Поклонился в ответ, в поясе меня перекосило, но я устоял.

— Благодарю, княже. Молитвы дошли.

Он глянул на моё плечо, на то, как я держу руку, и ничего не сказал. Я это оценил.

— Переяславль в трёх днях пути. Прошу быть моим гостем, боярин. Тебя и людей твоих. Баня, хлеб, кров, корм коням, всё, что у меня есть. Раненых оставлю у себя, пока не окрепнут, а ты отдохнёшь. Вижу, тебе это нужно.

(От авторов: Переяславль-Рязанский, стольный город Рязанского княжества, в 1778 году переименован в Рязань. Старая Рязань, разорённая Батыем, стоит в пятидесяти верстах ниже по Оке.)

— Приму с благодарностью.

Мы постояли. Его дружинники ставили шатры, мои разжигали костры, и между нами на минуту никого не было.

— Нам следует поговорить, боярин, — сказал князь негромко. — Видно, сам Бог думает так же, раз свёл нас здесь.

Я кивнул.

О чём он хочет говорить, я понял раньше, чем он договорил.

Рязань была теперь окружена московскими землями, как совсем недавно Тверь. Москва обложила её со всех сторон. По той истории, которую я помнил, Рязань прожила удельной ещё полвека и была взята при Василии Третьем, лет через пятьдесят, когда последнего князя посадили под замок, а он бежал в Литву. Только Василия Третьего в этой истории уже не будет. Софья Палеолог замужем за Ярославом, а на Москве сидит Иван Иванович, и ему четырнадцать.

Значит, Рязань возьмут раньше. Все это понимали, и князь понимал лучше всех. Его жена, Анна Васильевна, приходилась сестрой покойному Ивану Васильевичу, то есть тёткой Великому князю. Сам Василий Иванович вырос в Москве при дворе Василия Тёмного, отец отдал его туда мальчиком, и он знал Кремль не хуже меня. И знал, как там мыслят.

Так что торговаться он будет об условиях, присоединение само собой разумелось.

Чего он может хотеть, я прикинул, пока он давал распоряжения своим. Удел сыну, хотя бы на одну жизнь. Место в Думе, и не последнее. Торг по Оке без московского мыта. Может, что-то ещё, чего я не знаю.

Отношения у нас сложились неплохие. Он привёл своё войско на Суру, когда пришёл Ахмат. Потом отправлял войска на взятие Казани. И, разумеется, он ходил с нами на Большую орду. А потому я был уверен, что мы сможем договориться, после чего состряпаем предварительную договорённость, которую я передам Марии Борисовне.

— Я готов говорить, княже, — сказал я. — Завтра, если позволишь. Сегодня у меня голова после дороги тяжёлая.

— Домой ко мне доберёмся, там за столом и поговорим.

— Спасибо, княже, за приглашение. Тогда так и поступим, — ответил я.

Слезть с коня мне удавалось не сразу.

Перекидывал ногу через седло, держась за луку. Потом отпускало, и я шёл. Делать это надо было, когда никто не смотрит, и весь день до Переяславля я выбирал для этого минуту.

Князь ехал рядом, и слезать в телегу при нём мне не хотелось. Глупо, конечно. Но смотреть, как боярин Строганов, воевода, лежит на сене между мешками с овсом, ему было незачем. Так что я сидел в седле.

Гнедой шёл шагом и ни разу не споткнулся — за это я готов был его расцеловать. Конечно же, бедро отзывалось на каждом подъёме, когда приходилось привставать в стременах. Я молчал, считал вёрсты и смотрел по сторонам. И ждал, когда уже будем на месте.

Рязанская земля мало походила на степь. Поля здесь были узкие, между перелесками, рожь стояла по грудь и уже наливалась. Через каждые пять-шесть вёрст дорога упиралась в засеку (завал из поваленных деревьев, кронами к степи), и там был проезд, который сторожили трое-четверо мужиков с рогатинами. Они снимали шапки перед князем и разглядывали курмышские кирасы, разинув рты.

— Что он спросил? — поинтересовался я, когда мы отъехали.

— Правда ли, что Орды больше нет. Я ответил, что правда.

— Сколько у тебя таких засек? — спросил я князя.

— До Прони двенадцать. И на каждой сторожа, с весны до снега.

— Кормишь их ты?

— Сёла кормят. Мужик из села неделю сидит на засеке, неделю дома. — Он посмотрел на мужиков с рогатинами. — Степь близко, боярин. Ближе, чем Москва.

Я прикинул. Двенадцать засек, на каждой четверо, смена через неделю. Сотня мужиков, снятых с поля на всё лето, и это только одна дорога. Таких дорог у него было четыре или пять.

Вот что значит прифронтовой район. Даже у меня не было предусмотрено таких мер безопасности. Хотя у меня и враги иного порядка, хотя… если вспомнить, бывали и исключения. Тот же отряд наёмников под командованием рыцарей из Святой сотни.

— «Кстати, что-то давно я о них ничего не слышал, — поймал я себя на мысли. — Хотя, что удивительного? Вернусь домой, и там уже приму полный доклад от Глава».

Мы ехали дальше, и я видел брошенные сёла по берегам речек, без оград, и у половины сёл по краю чернели старые пожарища. Печные трубы торчали из крапивы, изб при них давно не было. Лет двенадцать, а то и больше, прикинул я, глядя на то, как головёшки уже ушли в землю. Ахмат приходил под Переяславль в шестидесятом году, и по дороге сюда его люди жгли всё, что горело.

К слову, князю было двадцать шесть лет. Столько же, сколько мне.

Как-то он спросил, какого я года. Я ответил, и он, засмеявшись сказал, что мы ровесники. Родился он в сорок седьмом, в Переяславле, восьми лет остался сиротой, и его увезли в Москву, к Василию Тёмному. Там он и вырос. В шестьдесят четвёртом его обвенчали с Анной и отпустили княжить. Сыну Ивану в апреле исполнилось шесть, младшему, Петру, пять.

(От авторов: Василий Иванович, великий князь рязанский, родился в 1447 году, по другим сведениям – в 1448. Осиротел в 1456, рос при московском дворе. В январе 1464 обвенчан с Анной Васильевной, дочерью Василия Тёмного, и отпущен в Рязань. Сын Иван родился 14 апреля 1467 года, сын Пётр в 1468. Позже родились сын Фёдор и дочь Анна. Умер князь 7 января 1483 года, прожив не более тридцати пяти