Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

На крыльце ждала княгиня.

Анна Васильевна стояла на верхней ступени в синем летнике (длинная женская одежда с широкими рукавами), в кике с жемчугом, и в руках держала серебряную чарку на подносе. За ней были две боярыни и девка с кувшином. Княгине было двадцать два года. В узком лице я сразу узнал покойного Ивана Васильевича, его глаза и упрямый подбородок. Родную сестру было видно и без подсказок.

Вот тут мне стало не по себе.

Я слез с гнедого. Ратмир сунулся подхватить под локоть, но я отвёл его руку. Перед этим домом меня никто вести не будет. К крыльцу я шёл медленно. Бедро после трёх дней в седле не гнулось, а в голове я перебирал имена: Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, Юрий Дмитровский и Андрей Меньшой. Четверо братьев этой женщины легли в землю, и за каждой смертью стоял я, где-то прямо, где-то через третьи руки. Ивана Васильевича убил Глеб, тут моей вины не было. Только ей никто не мешал думать иначе.

Я поднялся на крыльцо и поклонился так низко, как пускала спина.

— Здрав будь, боярин Дмитрий Григорьевич, — сказала княгиня. — Добро пожаловать в наш дом.

Голос у неё был ровный, а глаза внимательные, и в них я не увидел ничего из того, чего ждал. Она протянула мне чарку обеими руками. Я взял, выпил — мёд был крепкий и холодный — и поцеловал её в щёку, как велел обычай.

Она не отстранилась и не напряглась.

А у меня ладони вспотели так, будто я только что брал Сарай.

— Благодарю, княгиня. Твой дом принимает меня лучше, чем я заслужил.

Она чуть улыбнулась.

— Муж сказал мне, что ты устал с дороги. Отдохни у нас. Об остальном поговорим потом.

На этом она закончила. Ничего лишнего она не сказала и не показала. Она приняла меня как гостя, которого ждали, и сделала это так, что все, кто стоял во дворе, это видел.

— «Умная. Очень умная женщина», — подумал я.

Муж с ней говорил, это было ясно. Объяснил, что поставлено на карту и зачем им моё покровительство, и она сделала выбор. Чего ей это стоило, я узнавать не собирался. Мне хватало того, что она это сделала.

Теперь был мой черёд.

— Княгиня, позволь представить. Моя сестра, Ива Строганова.

Ива слезла с Барса и поклонилась.

— И Инна Федорова, — продолжил я. — Дворянка, жена моего лекаря Фёдора Федорова. Прекрасный лекарь сама и лучшая повитуха на Руси. Я в этом понимаю, можешь мне верить.

Нурбану держалась за спиной Инны с узлом Ивы в руках, и я её не назвал. Она сама выбрала себе это место, и ломать её выбор на чужом крыльце я не стал.

Княгиня посмотрела на Инну, потом на Иву, и сунула поднос девке с кувшином.

— Лучшая повитуха, — повторила она. — Вот про тебя-то мне и рассказывали. Пойдёмте, милые, я вас сама устрою. Ива, ты с дороги, тебе надо умыться. Инна, про твой лекарский дом я хочу знать всё.

Она взяла Инну под руку и повела к боковому крыльцу. Боярыни двинулись следом. Ива задержалась на две секунды и оглянулась на меня, на Ратмира, на ворота, на своего Барса, как оглядывается зверь, когда загонщики уже перекрыли выход. Смотрела она так, будто говорила вслух: «Димка, сделай что-нибудь!» Я ей улыбнулся. Потом одна из боярынь взяла её под локоть, и Ива, опустив голову, пошла.

Инна на ходу уже спрашивала про детей, сколько им лет и не было ли у них горячки. Княгиня отвечала. Голоса ушли за угол, и во дворе остались мы с Ратмиром, князь, пятеро дружинников и Нурбану.

Нурбану посмотрела на меня. Я кивнул ей, и она пошла следом за женщинами, с узлом, как и положено служанке.

— Анна, — крикнул князь им вслед. — Баня скоро будет готова, скажи женщинам.

— Слышу, — отозвалась княгиня, не оборачиваясь.

Мы с князем, Ратмиром и дружинниками остались посреди двора, в дорожной пыли и при саблях. Конюх держал ведро с водой и не знал, кому его подать.

— Быстро у вас, — сказал я.

— Анна всегда так, — ответил Василий Иванович и ухмыльнулся, совсем не по-княжески. — Слухи доползли и до нас о том, что у тебя в Александрийске есть лекарский дом, где бабам роды принимают. Теперь не отпустит, пока всё не узнает. Не обессудь.

Покои мне отвели во втором жилье, в дальнем конце перехода.

Низенький лысый слуга шёл впереди и открывал двери. Переход был крытый, с резными столбами, и через щели между досками было видно двор. Ратмира поселили в соседней комнате, через стену, а дружинников устроили внизу, при конюшне.

Горница была большая, шагов десять на восемь. Окно было одно, слюдяное и оно выходило на Оку. Вдоль двух стен шли лавки под сукном, в углу белела нетопленая печь. В красном углу под образом Спаса горела лампадка. У стены напротив окна стояла настоящая кровать на точёных ножках, с периной в две ладони и подушками в белых наволочках. Пол был выскоблен так, что в него можно было смотреться.

После шатра и телеги я на такое и не рассчитывал.

— Воды принести, боярин? — спросил слуга.

— Принеси. И квасу, если есть.

Он поклонился и вышел.

Я сел на кровать. Перина прогнулась подо мной и приняла, и бедро сказало «спасибо». Я снял сапоги, кафтан. С рубахой возиться не стал. Лёг поверх перины, на спину, закинул руки за голову, насколько они закидывались, и смотрел в потолок.

Через Оку, потом Коломна, потом Москва, это ещё дней восемь-десять с обозом. Значит, в Москве буду к середине июля. Как и писал.

Ратмир за стеной ходил, и по скрипу половиц я слышал, что он снял сапоги и лёг.

Слуга принёс воду в медном тазу и квас в жбане. Я умылся, напился и снова лёг.

Через полчаса пришла Нурбану. Принесла прихваченную из обоза чистую рубаху, положила на лавку и остановилась на пороге.

— Княгиня увела Иву и Инну к себе в терем, — проинформировала она. — Говорит с ними. Много говорит.

— Про что?

— Про всё