Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Двое нукеров Мансура схватились за сабли, и курмышские, стоявшие у полога, выстрелили в упор. Оба упали на ковёр, один на Мансура, и тот сбросил его с себя и пополз ко мне.

Он понял всё раньше, чем стихли выстрелы.

Мансур-бек дополз до моих сапог и ткнулся в них лбом. Пальцами он вцепился мне в голенища, и стопы под ними, ещё не зажившие после палок, заныли. Шапка слетела. Он говорил, быстро и много.

Хасан переводил, не поспевая.

— Он просит пощады. Говорит, он был против и советовал хану отослать тело в Москву с почестями, набальзамировать и отослать, и хан его не послушал. Он старый, служил трём ханам, у него сыновья. Касим мальчишка, и он сам, Мансур, готов…

— Хватит, — сказал я.

Хасан замолчал. Мансур продолжал говорить в мои сапоги.

Может, он и говорил правду. Это ничего не меняло.

Я посмотрел на Ратмира.

Он, как и всегда, всё понял без слов. Шагнул вперёд, вынул саблю и ударил сверху, с замахом из-за плеча. Голова Мансура упала между моих сапог и откатилась. Тело свалилось на бок распространяя под собой алую лужу.

Ратмир вытер клинок о халат убитого и вложил в ножны.

В шатре стало тихо. Ярослав сидел, не двигаясь, и смотрел на голову. Пётр сидел, как сидел, и в лице у него ничего не изменилось.

— Теперь ты точно шайтан, — сказал Пётр.

— Странное у тебя мышление, — покачал я головой. — А кем был он? Святым?

Он отвернулся и больше ничего не добавил.

— «Ну ничего, я сделаю из тебя русского!» — подумал я.

Единственный выживший был молодым воином. Лет восемнадцати, и кольчуга на нём была с чужого плеча. Его взяли у коновязи, когда он лежал под убитым конём, и Ратмир сказал, что парень даже не успел вытащить саблю.

Ему дали телегу. Обычную обозную, с бортами, и двух лошадей из тех, что остались от сопровождения. В телегу курмышские сложили головы. Двадцать восемь. Двадцать пять с коновязи, две из шатра, и сверху, на всех, голову Мансур-бека. Головы накрыли рогожей, потому что мухи садились, и это было единственным, что я для них приказал сделать.

Парень сидел на облучке и держал вожжи обеими руками. Его трясло так, что было слышно, как стучат вожжи по передку.

Я вышел к нему, Ратмир встал рядом. Парень поднял на меня глаза, и я понял, что он меня узнал. Видно, был в городе в тот день, когда меня вели на верёвке.

— Переводи, — сказал я толмачу. Он кивнул. — Передай Касиму, что я приду и верну ему должок. И он будет молить меня о пощаде.

Толмач перевёл. Парень смотрел на меня, губы у него шевелились, и я подумал, что он тоже шепчет про шайтана.

— Повтори, — велел я.

Ратмир заставил его повторить. Парень повторил, запнулся на втором слове, повторил снова. Тогда Ратмир ударил лошадь по крупу ладонью, и телега тронулась.

— Хотел бы я видеть лицо Касима, когда он узнает, что я жив.

— Да, это было бы занятное зрелище, — усмехнулся Ратмир, после чего мы направились обратно в шатёр.

Вечером я собирался послать гонца домой. Всё откладывал: то Инна с мазями, то Айдар, то совет, то карачи. Честно, думал, что Ярослав уже сделал это за меня, но, когда я спросил об этом, понял, что этот момент он тоже упустил. В общем, дальше было откладывать нельзя.

Ива принесла в шатёр доску, чернильницу, бумагу и свечу из обоза. Перья очинила (заострила) сама, потому что нож я пока держал плохо.

— Давай я напишу, — предложила она. — Ты скажешь, я запишу.

— Спасибо сестрёнка, но я напишу сам.

— У тебя буквы будут, как у курицы.

— Значит, будут как у курицы.

Писать своей рукой казалось мне важным. Мария и Олена знали мой почерк. И чужой мог бы их лишний раз взволновать.

Я сел к буржуйке, положил доску на колени и взял перо. Писать было тяжело, но я справлялся.

Первое письмо было Марии.

«Великой княгине Марии Борисовне. Я жив. Был в плену в Хаджи-Тархане, бежал. Ныне в войске у князя Петра и у Ярослава на Итиле. Раны заживают. Иду домой через Сарай и Рязань, к середине лета буду в Москве. Дмитрий.»

Шесть строк. И буквы и правда вышли курьи, строки ползли вниз. Проскальзывала мысль и впрямь воспользоваться помощью Ивы, но решил, что и так сойдёт. А то, что писал сухо, так это было специально. Вдруг кто письмо перехватит, а так ничего лишнего в нём нет.

Олене я написал то же, слово в слово, только без «Великой княгини», и добавил: «Детей целую».

Отцу решил тоже написать. И, как и всем, я не стал писать подробностей. Вернусь и сам всё расскажу.

Гонцы ушли утром, трое, с подорожной Ярослава. Им идти в Сарай, а оттуда вверх по Волге на лодках и на сменных конях, вместе с почтой коменданта. По моим прикидкам, письма дойдут до Москвы недели через три. Я приду гораздо позже.

Войско снялось на следующий день.

Десять тысяч разворачиваются небыстро. Обоз, раненые на телегах, полторы тысячи голов табуна, овцы, полон. Шли шагом и за день делали меньше двадцати вёрст. Первые дни я лежал в телеге, а под конец уже сидел и даже шёл рядом с ней по часу в день, держась за борт. Надо было приходить в форму. И постепенная нагрузка даже полезна.

До Сарая добрались на шестой день.

Город встретил нас стуком топоров. За то время, пока меня не было, Ярослав поднял над Ахтубой угловую башню в восемь венцов, и лес для неё сплавили плотами сверху, с Камы. Ров вокруг форта углубили вдвое. У самой воды дымили ямы с известью, а на валу стояли «Рыси», которые Шуйский отдал курмышским. Нижегородцы ходили по стройке с топорами за поясом.

Первым делом Ярослав повёл меня в баню.

Баню он срубил в первую же неделю, как пришёл в Сарай. Я два с лишним месяца не мылся горячей водой, если не считать лохани в ханском дворце.

Я понимал, что мне пока