Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

про Хасана. Какой он из себя и правда ли, что летом сам едет в Москву бить челом. Я сказал, что умный, зовут его теперь Пётр, и присягать Великому князю он поедет сам, своей волей. За столом замолчали. Вчерашний ордынский хан на московской службе здесь ещё не укладывался в головах. Князь сказал, что это мудро. Остальные посмотрели на него и закивали.

Я ел много, за всю дорогу от Сарая столько не съел. Ярослав обещал, что мясо мы наедим, и начинать было пора.

Пока мы сидели, женщины ушли в баню. Об этом сказал слуга, когда я спросил, где Ива. Княгиня повела их сама.

Князь под конец спросил, сколько мне нужно дней, чтобы отдохнуть. Я сказал, что три. Он кивнул и сказал, что этого времени достаточно, чтобы всё обсудить. Я кивнул.

Разошлись за полночь. Ратмир довёл меня до двери и ушёл к себе, и я слышал, как он долго возился за стеной, прежде чем лечь.

* * *

Я уже лежал на перине, голова на подушке, и на столе у окна догорала свеча, когда слуга постучал и ввёл Инну.

Она была в чистой рубахе и в платке, с мокрыми волосами, и несла корзинку со склянками. Слуга поклонился и закрыл дверь снаружи.

— Жив? — спросила она.

— Жив. Как баня?

— Хорошая баня, — она поставила корзинку на лавку. — и посидели душевно.

— О чём говорили? — спросила я.

— Больше Ива с княгиней. Она расспрашивала твою сестру про ратное дело. А та ей охотно отвечала.

— А ты?

— А мне достался допрос про роды. Сколько приняла, сколько потеряла, как режу, зачем мою руки щёлоком. Она умная, эта Анна Васильевна. Спрашивала с толком и ничего не пропускала. Детей она ещё хочет, это я поняла сразу.

— Почему поняла?

— По тому, как спрашивала. Женщина, которая детей больше не хочет, спрашивает про чужих. Эта спрашивала про себя, только называла других.

— Нурбану с вами была?

— Да. Она сидела на нижнем полке, подавала ковш и молчала. Браслеты она, умница, сняла перед баней. — И, будто я не знал, пояснила мне. — Служанки ведь с браслетами не ходят.

Я кивнул.

— Сыновей показала?

— Показала, когда вернулись в терем. Красивые мальчишки растут. — Она сделала паузу. — Ладно, садись, снимай рубашку.

Руки я поднял сам, медленно, а ворот тянула она. Потом открыла склянку, и начала с плеча, с рубца от стрелы. Пальцы у неё были тёплые после бани.

— Ясно лучше выглядишь, — сказала она и хитро усмехнулась. — И баня тебе впрок. Знаешь, выпей я там ещё чарку, могла бы и задержаться у тебя подольше.

Я усмехнулся, повернулся и обнял её за пояс. Рука легла сама, и я её так и оставил.

— Инес, не провоцируй. Ты же потом сама мужу в глаза смотреть не сможешь.

Инес не шевельнулась.

Она стояла с ладонью на моём боку, на ожогах, и смотрела мне в глаза. Секунды три или четыре. Свеча дрожала на столе…

— Да уж, Дмитрий… — тихо сказала она. — Ты даже представить не можешь, каких мне сил стоит сейчас остановиться и не зайти дальше.

Вот тут я понял, что перешёл черту.

Ладонь так и лежала у неё на поясе, и я чувствовал, как она дышит. Дышала она часто, а что сказать, я не знал.

Однако Инес будто только этого и ждала. Взяла мою руку за запястье, сняла с себя и положила мне на колено.

— Вот ты и попался, — ехидно сказала она.

Я так и сидел с открытым ртом.

Честно, я в тот момент не понял, где тут правда, а где ложь. Глаза у неё уже смеялись. Минуту назад они не смеялись, я видел это точно. Или мне так показалось? Чёрт её разберёт. Она меня однажды уже так разыграла, и я тогда повёлся, как мальчишка.

— Что, испугался? — спросила она.

— Есть немного.

— Вот и хорошо. Ложись на живот.

Я лёг. Инес забралась мне на спину, уселась на поясницу и принялась растирать мазь. Начала с рубцов под лопаткой, потом пошла вдоль хребта к плечам. Под лопаткой сперва было больно, потом отпустило. Руки у неё были тёплые и своё дело знали.

Я ещё хотел подумать про завтрашний разговор с князем, но мысли путались. Под её руками я так и уснул.

Разбудило меня солнце. Инны в покоях, разумеется, не было. Рубаха была на мне, хотя я не помнил, как её надевал. Значит, дотёрла до конца, и сама же меня одела, а я даже не шевельнулся.

Я сел и прислушался к телу. Спина под рубахой была скользкой от мази и не тянула. Плечи ходили свободнее обычного. Бедро отозвалось только когда я встал, и то глухо, как отзывается старый ушиб. Вот что значат перина и чужие руки, которые знают своё дело.

— «Ещё бы с неделю так, — подумал я, — и можно жить».

В дверь стукнули, и в щель просунулась голова Ратмира.

— Князь зовёт. Слуга в сенях ждёт.

— Иду.

Горница была та же, что вчера, только без пира. Стол убрали, на нём стояли хлеб и творог, квас в кувшине. Князь сидел у окна в одной рубахе, без пояса, и выглядел совсем по-домашнему.

— Как спалось, боярин?

— Благодарю за гостеприимство, княже. Перина у тебя мягкая, я на такой с ноября не спал.

— Это Анна Васильевна велела лучшую положить, — усмехнулся он и махнул в сторону лавки. — Садись.

Мы сели. Ратмир встал было за моей спиной, но князь махнул ему на лавку, и он сел тоже. Поели молча. Творог был свежий, с мёдом, под него хорошо шёл квас.

— У меня с утра дела на посаде, — сказал князь, когда я отодвинул миску. — Купцы с Оки пришли, надо принять. Часа через два пришлю за тобой слугу. Поговорим в малой зале, там нам никто не помешает.

— Договорились.

Чем занять два часа решилось без меня. Сначала пришла выспавшаяся Ива с косой через плечо.

— Была в стане, — сообщила она с порога. — Барса сама чистила, княжьим конюхам не дала. Курмышские скучают, спрашивают, когда домой. Инна с утра пошла к раненым, в посад. Двое ей не нравятся, говорит, горячка.

— Кто?

— Не знаю, московские. Она сказала,