Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Просится, — подтвердил Фёдор Юрьевич и ехидно сощурился. — У меня, боярин, серебро в сундуке лежит и мышей кормит. Пусть лучше у тебя поработает.

Я помолчал.

Первой мыслью было послать его подальше, вежливо и с поклоном. Получалось, что князь даёт деньги, бояре дают деньги, а думать за всех буду я, и ещё спасибо им скажу. Эту мысль я придержал. Общее дело с князем, пусть и с младшим братом Москвы, было честью, и бояре, которые смотрели на меня в упор, понимали это не хуже моего.

Похожее у меня уже было. Строгановка на Мнёвниках, которую мы затевали с Великой княгиней. Только там всё строилось на московскую казну, моими были руки и знание. Здесь мне предлагали класть серебро наравне с князем, и от этого разговор становился совсем другим.

Я быстро прикинул, на каких условиях вообще готов ввязаться. Если серебро я кладу наравне с князем, а задумка с мастерами моя, то меньше половины я даже рыпаться не стану. Пятьдесят процентов, подумал я на свой лад, а вслух скажу «половина». Вторую половину князь пусть делит с боярами сам, это его забота.

Оставалось придумать, чем заняться.

— Дай мне подумать, князь, — сказал я.

— Думай, — ответил он, подвинул ко мне кувшин и отвернулся к окну, будто меня в зале не было.

В Москве бумага шла из-за моря, через Новгород и через Литву, и стоила так, что дьяки писали грамоты на обрезках и жались с полями. Варлаам просил бумагу для школ каждый месяц, церкви хотели книг, дьяки в Кремле изводили столбцы саженями. Я сам до сих пор писал письма на привозных листах, и Ива в Сарае доставала бумагу из обоза, как достают серебро. Своей бумаги в Москве не было, и у меня до неё не доходили руки. Лет пять я всё собирался за неё взяться, и каждый год находилось что-то важнее: сталь, стекло, порох, потом война. Теперь повод сидел напротив меня и ждал ответа.

Как её делать, я знал.

Нужно водяное колесо. От колеса идёт вал с кулачками, кулачки поднимают песты, и те бьют в ступы, где лежит мокрое тряпьё. Это толчея, в Италии так работают уже лет двести. Лучше толчеи ролл — барабан с ножами, который крутится в корыте и рвёт массу на волокна, но его я бы ставил вторым, когда мои люди набьют руку на толчее. Сырьё обычное — тряпьё, лён, пенька, старые рубахи и мешки, которые скупают по дворам. Его всегда мало. Я знал, что можно пустить в дело и дерево: щепу с опилками варить в котлах в едком щёлоке из золы с известью, часами, пока древесина не разойдётся на волокно, потом промывать, пока вода не пойдёт чистая, и эту массу толочь вместе с тряпьём. В моё время дерево варили под давлением, в закрытых котлах, а выйдет ли в открытом, предстояло пробовать. Волокно из опилок короткое, лист без тряпья рвётся, так что дерево шло добавкой, и только. Дальше чан, в чане жидкая масса, и черпальная форма с медной сеткой, которую опускают в чан и поднимают ровно, чтобы вода стекла, а волокно легло листом. Лист перекладывают на сукно, стопу отжимают под винтовым прессом, листы вешают сушить на верёвки. Потом проклейка животным клеем или крахмалом, чтобы чернила не расползались, и лощение гладким камнем. Всё это я мог нарисовать на доске за один вечер.

Белизна была отдельным разговором. Серую бумагу мои люди в Александрийске выучатся лить за зиму, я сам встану к чану и покажу. Белую, которую не стыдно положить перед митрополитом, надо отбеливать, и для этого нужны вода, поваренная соль, купоросное масло, которое я и так варю для эфира, и чёрный камень — пиролюзит. Из них выходит хлор, так это называют в моём времени. Газ ядовитый, лёгкие жжёт хуже дыма, и работать с ним придётся под открытым небом, с наветренной стороны. Про отбелку я вслух не скажу никому. Князю с боярами тем более.

Второе само цеплялось за первое. Раз ставим колесо, рядом ставим лесопилку. Опилки идут в котёл на бумагу, а доски идут вниз по Оке. Петру в Сарае предстоит строить город и крепости по Итилю, и досок ему понадобится столько, что сосчитать я даже не пытался. Город будет ставить московская казна, это я сам говорил на совете. Но казна у кого-то будет этот лес покупать. Почему не у нас? За Окой Мещера, сосновые боры на сотни вёрст. Вяжем плоты, по Оке в Волгу и вниз до Сарая.

Перебрал я это всё, пока князь смотрел в окно, а Фёдор Юрьевич допивал кружку. Времени ушло порядком, и никто меня не торопил. Я налил себе, отпил и поставил кружку.

— Бумага, — сказал я.

Князь поднял брови. Шиловский оживился сразу, он был книжный человек и бумагу покупал сам.

— Бумажная мельница, — продолжил я. — На реке, где есть падение воды, водяное колесо, толчея, чаны, пресс. И при ней лесопилка на том же колесе. Опилки в бумагу, доски на продажу.

— Бумагу на Руси никто не делает, — сказал Шиловский.

— Потому и выгодно.

— А умеешь? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Умею, — я спокойно посмотрел на него. — Мастеров выучу у себя, в Александрийске, за зиму, и привезу сюда. Серую они будут лить сами. Белую буду делать я, и как её делать, знаю только я. Это знание в дело не входит, князь. Оно моё.

Князь кивнул, и я видел, что он ждал чего-то такого.

— Доски кому? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Петру в Сарай. Он будет ставить город, по Итилю встанут ещё четыре крепости. Вяжем плоты, по Оке в Волгу и вниз.

— Речка нужна с перепадом, — сказал Шиловский. — Трубеж не годится, он ровный.

— Под городом две мукомольные мельницы стоят, — отозвался Фёдор Юрьевич. — Одна моя. Там перепад есть.

— Вот потому ты первый и просишься, — сказал князь, и бояре засмеялись.

Фёдор Юрьевич тут же замолчал, потянул к себе перо и стал чертить столбик цифр на обрезке, который Шиловский держал для заметок. Шиловский посмотрел на обрезок с тоской, смолчал и вполголоса спросил его про цену на