Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов
Ещё через час на поле стали раздаваться песни. Курмышские тянули свои, с Суры, московские своё, и там, где сотни стояли рядом, песни мешались. У ручья вытоптали круг, и там боролись на поясах, а крик зрителей доходил до шатра, и там приходилось повышать голос.
В шатре Мария сидела во главе стола, по правую руку я, по левую Ива. Дальше Воислав, Ратмир, сотники, а за ними бояре из свиты Марии, человек десять, молодые, которых она взяла с собой для почёта. Они сидели в конце стола, пили вино и разглядывали курмышских сотников так, будто те свалились с луны.
Первой встала Мария. Пила за победу над Большой Ордой, за тех, кто её добыл, и чарку подняла к полю, в сторону костров, потому что те, кто её добыл, сидели там. Вторую она подняла за меня. Назвала воеводой Великого князя, который взял Сарай и вернулся из ханского плена, и я встал и низко поклонился ей. За павших пили стоя и молча…
Потом настал мой черёд.
— За русских воинов, — сказал я, — что отстояли честь отцов и дедов.
Сотники тут же закричали. Я выпил до дна. Ставленый мёд ударил в голову сразу… все-таки плен сильно подточил мои силы.
Потом была обязательная чарка за Москву и Великого князя Ивана Ивановича… к слову, её поднял Воислав, и её выпили, как положено, до дна.
Со второй моей было сложнее.
Про нас с Марией в Москве знала каждая собака. Говорить княгине лишнее при сорока людях воеводе всё равно не полагалось. Я поднял чарку и посмотрел на неё.
— За Великую княгиню Марию Борисовну, — сказал я, — которая правит Москвой, пока Великий князь растёт, и которая сегодня выехала за два перехода, чтобы встретить войско. Я такого не помню ни за одним князем.
Это было правдой, и это можно было говорить при людях. Мария чуть наклонила голову, и в глазах у неё мелькнуло то, что я видел в возке, а под столом она наступила мне на ногу. Бояре в конце стола переглянулись, но выпили.
Дальше пир пошёл сам.
Вторую смену мяса внесли с костров, к ней подали горячий хлеб из московского обоза.
Беда пришла с конца стола, оттуда, где сидели молодые бояре.
Их было двое, и я узнал, как их звали, только потом. Рыжий Никифор Плещеев и чернявый тощий Гаврила Сабуров лет двадцати пяти. Они сидели рядом… и сначала они говорили негромко, потом громче, и под конец их слышал весь шатёр.
— Ты мне, Гаврила, не указывай, где сидеть! Мой дед при Василии Васильевиче в Думе сидел выше твоего деда на две скамьи!
— Твой дед в Думе сидел, потому что иначе его бы в сенях забыли! А мой дед…
— Ты, Сабуров, с Великой княгиней за одним столом третий раз, а я тридцатый!
— Так ты и постарше, тебе и к краю ближе!
Из-за скамей и дедов в Москве дрались всерьёз. При Марии Борисовне, в лагере, который только что вернулся из-под Сарая, это звучало по-детски, и я чуть не засмеялся. Воислав привстал. Мария подняла бровь, но ничего не сказала.
Сабуров ударил первым, кулаком в ухо, и Плещеев рухнул с лавки, но тут же поднялся и пошёл на него. Они сцепились.
Ратмир сидел ближе всех, встал, шагнул и взял Плещеева за плечо, чтобы оттащить. Такие свары он разнимал сотню раз, в Курмыше и на стройках, в два движения.
Сабуров попал ему локтем в глаз.
Он, наверное, целил в Плещеева. Я видел только, как голова Ратмира дёрнулась.
Он отпустил плечо Плещеева, выпрямился и секунду стоял, втягивая носом воздух… а потом ударил.
Плещеева он ударил кулаком снизу вверх, в бороду. Удар был резкий, от бедра, и рыжая борода задралась, аж было слышно, как челюсть громко щёлкнула. Плещеев упал на спину через лавку, как ложится мешок с мукой. Сабуров не успел даже руки поднять. Ратмир шагнул к нему левой ногой, крутанулся на ней, спиной к Сабурову, и правая нога пошла по кругу. Пятка пришла Сабурову в скулу. Мах был хлёсткий, от самого пояса, и звук вышел такой, будто кто-то хлопнул ладонью по седлу.
Сабуров сел на землю и завалился на бок.
Я сидел с чаркой в руке и смотрел.
В моём прошлом веке такое показывали на экранах, и я, как все мальчишки, пробовал это повторить во дворе. И я даже знал у кого Ратмир подсмотрел такой приём. Правда, в нынешнем состоянии у меня бы вряд ли получилось такое повторить.
Но могу сказать одно… оба удара, свалившие бояр, были красивыми.
В шатре стало тихо.
И в этой тишине Мария Борисовна встала.
— Ратмир, — сказала она, — подойди.
Ратмир повернулся к ней. Глаз у него уже заплывал.
Я подумал, что сейчас его накажут, и не понял, за что. Два дурака сцепились за столом, он их разнял, как умел. Те сами виноваты. Я уже открыл рот, чтобы сказать это вслух, и тут до меня дошло, что оба дурака бояре, а Ратмир мой бывший холоп, который бьёт их при Великой княгине. В Москве за такое и в яму сажали.
Но Мария не злилась. Более того, она знала, что я Ратмира в обиду не дам. Поэтому не спешил вмешиваться.
Тем временем Ратмир уже стоял перед ней и кланялся.
— Негоже, — сказала Мария, — когда простой сотник бьёт бояр. Да ещё при мне.
Бояре в конце стола закивали, а Ива вцепилась мне в рукав. Воислав смотрел на меня и ждал.
— Сабуровы и Плещеевы служили ещё Дмитрию Ивановичу, — продолжала Мария. — Их деды сидели в Думе, это правда. — Она помолчала. — А ты, Ратмир, их за бороды возишь, как мальчишек на торгу. Что же мне с тобой делать?
Ратмир молчал.
— Вот только, — сказала она, и голос у