Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Поговорим, Дмитрий Андреевич, — сказал я ему. — Я за тебя.

Его взгляд тут же потеплел.

— Поговорим Дмитрий, и… спасибо, — ответил он и сел.

Один из бояр, которого я помнил по Думе, подсел ко мне с чаркой и завёл разговор о Хаджи-Тархане. Начал издалека, потом спросил: правда ли, что меня водили на дыбу. Я сказал, что правда. Он спросил, что я на ней говорил.

Я посмотрел на него. Друзьями мы не были, и с бухты барахты подходить и задавать такой вопрос… я не знаю, на что он рассчитывал. Тем не менее я не послал его в далёкое эротическое путешествие.

— Сказал, что русские бояре не чувствуют боли.

Он усмехнулся и ушёл.

Князь Бледный приехал с опозданием, когда сняли лебедя.

Я увидел его в дверях и встал. Андрей Фёдорович поклонился Великому князю наскоро, от дверей, на бояр не глянул вовсе и дошёл до меня. Обнял, потом ткнул кулаком в бок.

— Исхудал, — сказал он, — как есть исхудал. Это что ж такое, боярин? Тебя что, в Орде не кормили?

— Кормили, князь. Только редко.

— Редко, — он снова обнял меня и держал. — Господи, живой. Ярослав мне писал, и я уж, грешным делом, думал… всё. К Алене отправился на небеса.

— Рановато мне туда, — произнёс я.

— Конечно рано! — тут же сказал тесть. — У тебя дети! Отец живой… неправильно уходить к Богу раньше родителей. Ой, как неправильно…

Он скривился, судя по всему, у него болела поясница, это было видно по тому, как он стоял, и он всё равно стоял. Потом сел рядом, велел подать себе чарку и стал ругать меня за Казань и за то, что я не написал ему из Сарая сам. Ругался он так, что бояре вокруг отворачивались и прятали улыбки, а я сидел и слушал, и мне было хорошо.

Мария ушла из палаты раньше всех, вместе с сыном, затемно. Проходя мимо, она ничего мне не шепнула, только посмотрела, и я понял: сегодня ночуем порознь.

На этом приятные свидания не закончились. Григорий приехал поздним вечером, когда со столов уносили осетра.

Он вошёл в палату, когда половина бояр уже дремала на лавках, а другая половина допивала.

Он прошёл через палату и стиснул меня так, что у меня затрещали рёбра.

Потом он отпустил. Взял меня за плечи, отодвинул на длину рук и долго смотрел мне в глаза, не моргая. Губы у него под усами были сжаты.

Потом он сказал:

— Мой сын.

Больше он ничего не добавил.

Я кивнул. Говорить я тоже не мог.

Мы сели в стороне от стола, на лавку у стены, и первые минуты он только смотрел на меня и качал головой. Потом я начал спрашивать, и он ожил.

Олена была здорова. Роды принимали повитухи, а Федор был рядом. Девочка родилась крупная, с голосом, которым можно будить казарму, и кричала так, что Юра спросил, нельзя ли её обратно. Глазами, сказал отец, в меня… голубыми. Аня с Анфисой от люльки не отходили. Анфиса сказала, что это её дочь, а Аня настаивала, что общая.

— Отец, — сказал я. — Ты знал про Олену с зимы.

— Знал.

— И не написал.

— Олена просила не писать. Сказала, сама скажет, когда вернёшься. Не хотела, чтобы ты в походе голову ломал. — Он посмотрел на меня. — А потом пришёл Фёдор с вестью… — он тут же добавил: — Я ей не сообщил про плен. Она и сейчас ничего не знает.

Я кивнул, и Григорий тяжело вздохнул. При этом смотрел на свой кулак.

— Два месяца я не знал, жив ты или нет. По ночам выходил на стену и стоял. — Он положил мне руку на плечо. — Ты меня, Митя, больше так не пугай.

— Постараюсь.

— Уж постарайся, — сжал он пальцы.

Потом Бледный увидел нас, крикнул, и Григорий поднялся. Они обнялись и сели рядом. Пили они вдвоём до глубокой ночи. Я к ним подсаживался дважды, мне наливали, а я уходил, потому что пить с ними наравне мне было ещё рано.

Мне постелили в Кремле, в гостевой спальне, куда вёл тайный ход, но, как я и думал, Мария ночью не пришла. И скорее всего это было к лучшему. Потому как, когда я лёг на спину, то слушал, как гудят в голове колокола, хотя они явно отзвонили.

В общем, я перепил.

Утром ни о какой Думе речи не шло.

По переходам ходили тихо. Бояре стали выползать только к полудню, а на крыльце стоял жбан с рассолом, к которому выстроилась очередь, как к причастию. Бодрый Прохор, который вчера не пил, доложил, что курмышские в порядке, что Григорий Осипович, как только отперли ворота, уехал на подворье Бледного вместе с князем, и что оба бодро держались в седле.

— «Вот что значит старая гвардия… — подумал я. — Сидели всю ночь и утром ещё в седло смогли сесть».

Тем не менее дела не ждали.

Я умылся холодной водой, выпил кружку рассола, доел на ходу вчерашний пирог и пошёл к Великой княгине.

Кабинет Марии был в её половине, за двумя дверями и двумя воинами из Ближней сотни. Подойдя поближе я вынул грамоту из-за пазухи, расправил и постучал.

Мария подняла голову, когда я вошёл, и первым делом посмотрела на пергамент у меня в руке.

— Это, я так понимаю, грамота от князя Рязанского?

— Да, — ответил я.

— Давай, — сказала она.

Я положил грамоту на стол. Она развернула её, прижала углы чернильницей и книгой и стала читать. Я стоял. Сесть мне не предложили, и кружку с квасом, которая стояла у её локтя, тоже. Хотя признаюсь, после ночных гулянок от кваса я не отказался бы.

Читала Мария медленно, водя пальцем по строкам, и ни разу не подняла глаз. Дочитав, вернулась к началу и прочла ещё раз.

— Садись, Дмитрий, — наконец сказала она.

Я