Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых
Кроны зашумели. Звук этот походил на гул далёкого водопада. Сперва тихий, он нарастал, крепчал, и вот уже весь воздух над рощей дрожал от этого гула. Я не понимал языка мэллорнов, но судя по тому, как заблестели глаза Эсрай, я понял: они приняли.
Уинен склонила голову, принимая решение древних, а затем повернулась в нашу сторону. Её светящийся взгляд отыскал нас даже под отводом глаз.
— Я знаю, вы где-то здесь. — Голос её прозвучал мягче, почти по-человечески. — Я помню о цели вашего визита. Вам нет нужды заниматься воровством. Подобное переселение — акт добровольный. Покажитесь же моим братьям и сёстрам. Пусть они вас увидят.
Я снял с нас отвод глаз и направил химер ближе к земле, чтобы оказаться на уровне гипотетического поля зрения мэллорнов. Чем-то же они должны нас видеть. А Уинен, тем временем, продолжала одухотворённо вещать на волне полученной поддержки.
— Я обращаюсь к вам, братья и сёстры. Перед вами стоят две сущности. Одна из них наша сестра. Другая — душа древнего существа, некогда одного из величайших магических созданий этого мира. Чести в этой паре куда больше, чем в тех, кто заседал под вашими кронами последние тысячелетия. Именно они освободили меня из многовекового плена. И потому я спрашиваю у вас: есть ли среди вас желающие отправиться с ними? Отправиться не для войны, но для мирной жизни, чтобы наша сестра не была одинока на чужбине. Решение добровольное. Неволить никого из вас я не стану.
Мэллорны зашумели снова. На сей раз гул был иным: в нём слышались отдельные голоса, спорившие друг с другом. Мы с Эсрай зависли в воздухе, затаив дыхание. Я же прикидывал, какую свинью нам подложила Уинен своим вопросом. Если никто не согласится, то мы останемся ни с чем и даже обвинить её не сможем. Разве что попробовать уговорить кого-то лично, без свидетелей…
А затем деревья расступились. Небольшой саженец, не выше полутора метров, выбрался из-за спин старших собратьев. Он двигался неуклюже, то и дело запинаясь корнями о кочки, и со стороны напоминал ребёнка, который только-только научился ходить и теперь спешит к родителям через всю комнату. Древесина его была светлой, почти серебристой, а листва отливала не привычной зеленью, а мягким отливом лунного камня, какой я видел у Эсрай в минуты волнения.
Он остановился в нескольких метрах от Уинен и тихо, мелодично прошелестел листвой. Даже сама морская владычица, кажется, удивилась. Она помедлила мгновение, а затем дрогнувшим голосом произнесла:
— Да будет так, сестра.
Мы с Эсрай опустились на землю. Мокрая трава чавкнула под сапогами. Саженец приблизился к нам, и я разглядел, что по коре его бегут тонкие серебряные прожилки, точно такие же, как те, что отпечатались у меня на брачной татуировке Эсрай.
— Она хочет с нами, — боясь спугнуть саженец, тихо произнесла супруга.
Что ж, пора было показывать товар лицом, в смысле нового места жительства. Я открыл портал в Дюльбер. Проём засиял на границе выхода, и сквозь него показались мощёные дорожки ботанического сада, пахнуло теплом от климатических артефактных установок, вдалеке шумело море, избавившееся от ледового покрова. Я шагнул через границу портала и протянул руку саженцу, приглашая в новый дом. Эсрай протянула свою. Саженец коснулся наших ладоней ветвями, и прикосновение это было тёплым и живым.
— Добро пожаловать домой, — произнёс я, не выпуская ветвь из ладони.
* * *Карету качало. Сергей Александрович Солнцев сидел в полумраке, прижимая к груди свёрток, завёрнутый в его собственный меховой плащ, и не замечал ни толчков на мостовой, ни звона сбруи. Перед глазами у него всё ещё стоял каменный двор кремлёвской тюрьмы, а запах палёной плоти въелся в ноздри и не выветривался, сколько ни дыши ртом.
Напротив, вжавшись в угол сиденья, расположился персидский некромант. Восьмой ранг, если не выше. Солнцев нашёл его через Тамас Ашрам и заплатил цену, от которой у любого казначея империи потемнело бы в глазах. Перс молчал, и это было к лучшему. Ему предстояло ближайшие сутки удерживать душу дочери возле обгоревших останков, пока карета и следующий за ней обоз не доберутся сперва до воздушного порта, а после и до Японской империи.
Солнцев опустил взгляд на свёрток. Пальцы поглаживали его по выступающему бугру, который ещё недавно был затылком Светланы. Он делал это машинально, словно укачивал ребёнка, прибежавшего среди ночи переживать дурной сон.
Сколько раз он вот так сидел у кроватей детей, когда те болели и звали мать, которой уже не было в живых. Горячо любимая супруга ушла слишком рано, и граф поклялся тогда заменить детям обоих родителей. Он любил их без оглядки, баловал подарками и потакал едва ли не каждой прихоти. А вышло, как вышло.
Практика показала, что любовь и достойное воспитание — вещи разные. Сперва сын повёл себя как последний ублюдок в отношении изувеченной княжны Угаровой, и ту историю удалось замять с огромным трудом. Теперь настал черёд старшей дочери. Светлана умудрилась отчебучить такое, после чего проказы брата показались цветочками. Разумом граф понимал: дочь перешла черту очень давно. Дело было даже не в трёх детях, прижитых от собственного свёкра. Дело было в организации хладнокровного убийства мужа, повлёкшего за собой смерть множества ни в чём не повинных людей.
А началось всё с его собственного попустительства. Ещё в детстве граф закрывал глаза на то, что дочь бредила светлыми родами, и не видел ничего странного в её мечте непременно выйти замуж за кого-нибудь из Светловых. Светлана рассуждала, что тем самым усилит светлую фракцию, а их дети объединят в себе всё лучшее от Солнцевых и Светловых, родов, по сути, весьма близких по своей магии. Сергей Александрович не видел в этом ничего дурного и подыскал дочери подходящего по возрасту и положению жениха. Вот только жених оказался недостаточно «светлый» по мнению Светланы, и в своём стремлении родить чистокровных светлых детей Светлана дошла до того, что прижила троих от свёкра. Даже на это можно было закрыть глаза, в жизни всякое случалось, и сам Игнат, судя по всему, был не против. Но помешательство дочери на чистоте крови и превосходстве светлых переросло всякие разумные грани. Этот фанатизм и стал причиной смерти стольких людей.
Граф горько усмехнулся в темноте кареты. Он сам недосмотрел, позволил бреду пустить корни, а теперь пожинал плоды. В этом была и его вина, которую не смыть ничем.
Он перевёл взгляд на перса и вернулся мыслями к делам. За три дня, пока шли допросы, он успел провернуть больше, чем иной род успевает за десятилетие. В Тамас