Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых

Он помолчал, вглядываясь в её лицо.

— Подумай, хочешь ли ты этого после стольких лет. Ты знаешь, я приму любое твоё решение. Лишь бы ты не пожалела.

Елизавета Ольгердовна медленно повернулась к нему всем телом. Перед ней стоял мужчина, сумевший пробить ледяной кокон печали и скорби, в котором она пребывала долгие десятилетия. Он прорубил в этом коконе дорогу к её сердцу, и оно снова ожило. Она покачала головой, и на губах её проступила улыбка, какой на лице княгини Угаровой не видел никто из ныне живущих.

— Пожалуй, я жалею лишь о том, что ты не появился в моей жизни раньше. — Голос её прозвучал непривычно мягко. — Но, видимо, всему своё время. Сколько бы нам ни было отмерено, пятнадцать лет, больше или меньше, я бы хотела провести их с тобой. Перед богами и людьми мне скрывать нечего.

Кхимару притянул к себе женщину, которую и не чаял отыскать в этой жизни, столь близкую по духу и магии, по взглядам на мир. Он прижался губами к её лбу, и это было всё, что он мог позволить себе посреди многолюдного праздника, не привлекая лишнего внимания. Затем, чуть отстранившись, склонил голову и прошептал почти в самые губы:

— Княгиня Елизавета Ольгердовна Угарова. Я бы хотел, чтобы всё у нас было по-человечески, а не по-демонически. Согласишься ли ты стать моей женой, подругой, любовью и боевым товарищем до конца жизни, которую отмерили боги либо мне, либо тебе?

— Да.

На глазах у Елизаветы выступили слёзы. Она часто заморгала, пытаясь смахнуть их, но они всё равно катились по щекам, оставляя влажные дорожки.

Кхимару снял со своего запястья массивный наруч-браслет из трёх змей, переплетённых в единую косу. Металл был тёмен, почти чёрен, но в глубине его переливались чёрные искры. Он осторожно надел украшение на запястье княгини, и змеи, словно живые, сомкнулись, подогнав размер точно по руке. Затем он привлёк её к себе и крепко обнял, замерев на мгновение.

— Это ещё не обряд, — произнёс он, отстранившись. — Это лишь обещание. Обряд проведём так, как захочешь ты.

Провожая императорский кортеж в сопровождении охраны на свадьбу Угаровых, император грустно улыбнулся. Кому-то веселиться, а кому-то присутствовать на казни. Путь его лежал в политическую тюрьму Кремля. В этом мрачном здании с толстенными стенами и окнами, забранными стальными решётками, в разное время содержались узники особой важности: здесь сидел Великий князь Михаил Дмитриевич по подозрению в предательстве, здесь же провела несколько дней и вдовствующая императрица, когда сын заковал её в негаторы. Теперь в одной из камер ожидала казни Светлана Сергеевна Светлова, урождённая Солнцева.

Накануне граф Солнцев испросил у императора дозволения попрощаться с дочерью перед казнью. Отказать в такой малости не могли даже с учётом тяжести совершённых ею преступлений.

У входа во внутренний двор Савельев лично проверил графа. Охранники уже обыскали Сергея Александровича на предмет артефактов и зелий, собрав небольшую горку обязательных к ношению патриархом рода артефактов, но глава Имперской службы безопасности предпочёл убедиться лично. Портативный анализатор в его руках тихо гудел, сканируя одежду графа слой за слоем.

— Граф, если вы решили сделать это ядом, лучше скажите сразу, — произнёс Савельев, не поднимая глаз от прибора. — Мы препятствовать не будем.

Сергей Александрович выдержал его взгляд, и в глазах его не было и тени колебания.

— Нет, Григорий Павлович. Я здесь вовсе не для этого. Я пришел попрощаться. Испепелять же дочь я буду собственной силой.

Савельев осёкся. На мгновение его профессионализм дрогнул, редчайший случай для человека, повидавшего за годы службы столько, что хватило бы на десяток жизней.

— Сжигание заживо — не самый щадящий метод казни, — возразил он, тщательно подбирая слова. — Может, всё-таки яд?

Говорил он это не из особой любви и уважения к Светлане Сергеевне, а, напротив, из уважения к графу Солнцеву. Гораздо проще было видеть смерть ребёнка, который уснул и не проснулся, чем собственноручно сжигать его до состояния обгоревшего трупа.

— Нет, Григорий Павлович. — Граф покачал головой. — Здесь нечего обсуждать. Вопрос принципиальный. Единственное, о чём я попрошу, — разрешение забрать останки дочери для захоронения в фамильном склепе. Естественно, после фиксирования её смерти.

— Хорошо, Сергей Александрович. — Савельев убрал анализатор в чехол на поясе. — Не думаю, что император будет против.

За пять минут до полудня во внутренний двор тюрьмы вышел император Андрей Алексеевич. За ним следовал Савельев. Двор был невелик — квадрат мощёного камня шагов двадцать в поперечнике, со всех сторон стиснутый глухими стенами. Посередине возвышался каменный столб с вмурованными в него кандалами. Вокруг столба камень был выщерблен и местами оплавлен, прежние казни оставили на нём свои отметины.

Следом во двор вступила юная представительница рода Каюмовых, внучка Динары Фаритовны, Камелия. Её алые волосы, схваченные в тугой узел на затылке, ярким пятном выделялись на фоне серых тюремных стен. Девушка держалась с профессиональным спокойствием, не по годам уверенно. Императору она передала рекомендательное письмо от матриарха рода. В письме подтверждалось, что Камелия имеет седьмой ранг магии крови и способна провести сравнительный анализ для установления прямой родственной связи. Самой Динаре Фаритовне пришлось присутствовать на свадьбе князя Угарова, поэтому она отправила вместо себя лучшую из учениц.

Компанию Каюмовой составил Пирогов, лекарь, уже дававший подписку о неразглашении на Суде чести. Ему предстояло засвидетельствовать смерть осуждённой.

Последними во двор вышли граф Солнцев с дочерью. Он вёл её под руку. Светлана выглядела бледной, осунувшейся; тёмные круги залегли под глазами, а взгляд метался по сторонам, как у затравленного зверька. В руку отца она вцепилась с силой утопающего, нашедшего спасительный круг. Но стоило ей наткнуться взглядом на каменный столб и кандалы, что через несколько минут сомкнутся на её запястьях и лодыжках, как она дрогнула. Беззвучные слёзы потекли по щекам. Грудь её поднималась и опадала в молчаливых, судорожных рыданиях, и каждый следующий шаг давался ей сложнее предыдущего, пока она не замерла как вкопанная в паре метров от столба.

— Папа, нет! — прохрипела она и рухнула на колени, обхватив ноги отца и ткнувшись лицом в его колени. — Пусть будет яд, сверните мне шею, в конце концов… Не делай этого, умоляю!

Солнцев окаменел. Руки его опустились на плечи дочери и на мгновение вцепились в них с такой силой, что наверняка оставили бы синяки на ключицах. По лицу его промелькнуло выражение абсолютной, ничем не прикрытой муки. На один удар сердца показалось,