Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых
Дальше разговор пошёл предметно. Сперва сошлись на сроках, затем утрясли объёмы поставок, после чего перешли к специализации изменённых под цели, которые персы называли осторожно, не вдаваясь в подробности. Саптама отвечал коротко и точно, фиксируя каждое условие в памяти, хотя голова у него гудела всё сильнее.
Когда персы наконец отбыли, оставив задаток и устную договорённость о следующей встрече, Саптама забрался в фургон и едва не рухнул на лежанку. Задачу иерарха он выполнил, и теперь тело требовало одного: сна. Но кровь Джорджины, которой он накачивал себя уже две недели, не оставляла ему и этой малости. Жар разливался по венам, сон не шёл, и Саптама лежал в темноте. Не иначе как в состоянии полубреда пришла ему в голову идея проверить изменения в собственном организме на практике.
Промучившись около часа, Саптама откинул одеяло, натянул сапоги и выбрался наружу. Он постоял, прислушиваясь к себе, а затем обернулся к фургону и коротко свистнул. Из задней двери выбрался тот изменённый, что в демонстрации сломал волку хребет. Замер в трёх шагах, ожидая приказа.
— Огненный шар, — распорядился Саптама. — С ладонь. И запусти его в меня.
Изменённый наклонил голову, будто переспрашивал. Глаза его, тусклые в темноте, на мгновение вспыхнули настороженностью.
— В предплечье, — уточнил Саптама и выставил левую руку. — Без замаха, как в бою.
Повторять не пришлось. Воздух перед изменённым задрожал, потянуло сухим жаром, и с ладони сорвался сгусток пламени величиной с голову ребёнка. Саптама успел засечь траекторию, вдохнул раскалённый воздух и принял удар. Самым трудным оказалось не среагировать: рассветный щит рвался наружу, мышцы помнили, как выставлять защиту, и требовалось сознательное усилие, чтобы задавить этот порыв. Если методика не сработает, он останется без руки. Но если сработает, он получит доказательство, ради которого и затевался весь этот курс.
Огненный шар впечатался в предплечье и растёкся по рукаву. Вспыхнула ткань, обожгло пальцы и запястье, и Саптама отступил на шаг, сбивая пламя ладонью правой руки. Вместо привычного запаха палёной плоти, какой исходил от поджаренных льва и волка, в воздухе висела вонь горелой шерсти и хлопка.
Он разорвал тлеющий рукав, провёл пальцами по коже и почувствовал, как она вздулась волдырями. Боль была, но не та, что выжигает мясо до кости. Саптама опустил взгляд. Предплечье пересекали багровые пятна ожога, наливались два крупных пузыря, а дальше шла лишь красная, вздёрнутая жаром кожа.
Он замер, разглядывая собственную руку, и не поверил собственным глазам. Огненный шар, способный прожарить человека насквозь, оставил на нём всего-то пару волдырей.
— Это что, работает? — пробормотал он, и голос сорвался в хриплый, ошалелый смешок. — Выходит, методика-то работает.
Саптама провёл ладонью по ожогу ещё раз, проверяя границу боли, и усмехнулся шире. Курс на крови Джорджины, который он гнал в себя неделями, наконец дал реальные плоды. Это уже не жалкие проценты, это был качественный рывок.
Глава 7
Я стоял на краю крыши замка, у самого парапета, и смотрел, как внизу суетятся последние из припозднившихся гостей. Рядом со мной переминался с лапы на лапу Гор. По случаю торжества ему соорудили серебряную сбрую: нагрудник с выгравированным гербом Угаровых, наручи, поножи. Никаких цветочков и ленточек, всё сурово, по-мужски, под стать моему верному творению. Гор то расправлял крылья, то складывал их обратно, и когти его выбивали по каменной кладке нервную дробь.
На противоположном краю замка я разглядел Василису. Княгиня отдала свою питомицу для выезда невесты, и скорпикора тоже была при полном параде. Сбруя белоснежная, в тон зимнему убранству, зато щедро расшитая полудрагоценными камнями. Рубины соседствовали с сапфирами, аметисты перекликались с бирюзой. Камни вспыхивали на морозном солнце разноцветными искрами, и Василиса, встряхивая орлиной головой, заставляла их переливаться.
Внизу ударили горны. Протяжный медный звук разнёсся над парком, перекрывая гул голосов. Следом вступили трубы, и гости потянулись к площадке перед замком, где возвели импровизированный алтарь. Я перегнулся через парапет, разглядывая детали.
По одну сторону алтаря выстроились барабанщики-скандинавы, все как на подбор, голые по пояс, несмотря на январский морозец. Волосы у каждого заплетены в толстые косы, перевитые кожаными ремешками. В руках они держали колотушки размером с добрую дубину, а перед каждым стоял барабан — не меньше винной бочки в обхвате. По другую сторону расположились волынщики в клетчатых пледах. Они уже надували мехи, и волынки отвечали барабанам низким, утробным гулом.
Барабанщики ударили разом. Земля под ногами ощутимо вздрогнула. Я почувствовал этот ритм не столько слухом, сколько телом: он пробирался сквозь камень стен и подошвы сапог, отдавался в груди. Волынки вплелись в него поверх пронзительно и надрывно, заставляя кровь бежать быстрее. Мурашки пробежали по коже от затылка до запястий, хоть сейчас в битву. Я усмехнулся про себя: бабушка знала, что делала, когда утверждала музыкальное сопровождение.
В небе тем временем собирались химеры. Вся крылатая гвардия Угаровых поднималась в воздух под руководством княгини: сперва шли крылогривы, за ними горгульи, а выше всех держались властители неба. Сколько они репетировали, я не знал, но действовали слаженно, как эскадрилья перед парадом. Сперва стая выстроилась клином и вырисовала в небе герб Угаровых: горгулью с распахнутыми крыльями. Чёрные силуэты химер на фоне бледно-голубого январского неба смотрелись так, будто сам герб сошёл с родового перстня. Затем стая перестроилась, и я впервые увидел герб Олвеннариэлей: серебряный клинок остриём вниз, а над ним — полная луна. Раньше я как-то не задумывался, какой же герб у Эсрай, а теперь разглядывал его, зависший в морозном воздухе, и отмечал, до чего же он ей подходит.
От каждого герба отделилось по крылогриву. Один, облачённый в светлую серебристую попону, изображал невесту. Другой, в чёрной попоне с серебряными вставками, жениха. Они закружились в воздухе, и танец их был куда красноречивее любых слов. Сперва ухаживания: чёрный кружил вокруг светлого, то приближаясь, то отлетая. Потом светлый ринулся вниз, изображая падение, и чёрный спикировал за ним, подхватил у самой земли. Они взмыли вместе, сплелись крыльями и вошли в штопор в объятиях, единым существом, чтобы у самой земли разомкнуться и свечой уйти в небо.
В этот миг оба герба Угаровых и Олвеннариэлей слились в один. Над горгульей, распахнувшей крылья, засияла луна, а в лапах у неё возник клинок. Картина замерла на несколько ударов сердца, и я поймал себя на том, что с восхищением слежу за представлением, как и большинство гостей.
Гербы разъединились. Тональность барабанов изменилась: ритм стал быстрее, резче, и Гор, вскинув голову, рыкнул мне в сознание:
«Наш выход. В кои-то веки никого не убираем, ни от кого не драпаем, — хмыкнул он, пока я забирался