Доктор Смерть - Филип Киндред Дик
Это было нетрудно, потому что мистер Астуриас поддерживал всевозможные небольшие радикальные студенческие группы, выступавшие за мир с Советским Союзом и Китаем, и тому подобные дела, и, кроме того, выступал против испытаний бомб, за которые доктор Блутгельд ратовал даже после катастрофы 1972 года. Он откровенно осудил испытание 72-го года и назвал его примером психотического мышления на высших уровнях… формулировка адресовалась Блутгельду и, без сомнения, была истолкована им в буквальном смысле.
Если тыкать пальцем в змею, подумал мистер Астуриас, она может и укусить… Увольнению он не удивился, но еще крепче утвердился в своих убеждениях. И, вероятно, доктор Блутгельд, если он вообще думал об убеждениях, тоже укрепился – в своих. Но, скорее всего, Блутгельд больше никогда не вспоминал об этом инциденте; Астуриас был малоизвестным молодым преподавателем, и университет не заметил его ухода; там все шло по-прежнему, как, без сомнения, и дела у Блутгельда.
Надо бы поговорить с Бонни Келлер об этом человеке, отметил он про себя.
Надо выяснить все, что ей известно, а поскольку разговорить ее очень легко, то проблемы с этим не будет. «Интересно, что может сказать по этому поводу Стокстилл, – подумал он. – Несомненно, если хоть раз встретился с Блутгельдом, то, скорее всего, подтвердит мой собственный диагноз – параноидальная шизофрения».
Из динамика радио монотонно звучал голос Уолта Дэнджерфилда, читавшего отрывок из книги «Бремя страстей человеческих», и мистер Астуриас начал прислушиваться, привлеченный, как всегда, сильным сюжетом. «Проблема, которая казалась нам жизненно важной в прежние времена, – думал он, – невозможность избежать несчастливого поворота в человеческих отношениях. Теперь мы ценим любые человеческие отношения. Мы многому научились».
Сидевшая неподалеку от учителя Бонни Келлер тоже погрузилась в раздумья. Еще один ищет Бруно. Еще один обвиняет его, делает из него козла отпущения за все, что произошло. Как будто один человек способен развязать мировую войну, погубить миллионы жизней, даже если желает этого.
«Через меня вы его не найдете, – сказала она себе. – Я могла бы много чем вам помочь, мистер Астуриас, но не стану. Так что возвращайтесь к своим немногочисленным книжкам без обложек, возвращайтесь к поиску грибов в лесу. Забудьте о Бруно Блутгельде, или, вернее, о мистере Три, как он называет себя теперь. Как он стал называть себя с того дня семь лет назад, когда на мир посыпались бомбы и, очнувшись, он обнаружил, что идет по улицам Беркли среди развалин и не может понять – точно так же, как не могли понять все остальные, – что же происходит».
Глава 5
Бруно Блутгельд шел по Оксфорд-стрит через кампус Калифорнийского университета, перекинув плащ через руку, опустив голову и не глядя по сторонам; он знал эту дорогу наизусть и не давал себе труда глядеть на студентов, на молодежь. Его не интересовали проезжавшие автомобили, не интересовали дома, среди которых было много новых. Он не видел города Беркли, потому что тот не интересовал его. Он размышлял, и теперь ему казалось, что он совершенно ясно понимает, отчего именно ему так плохо. Он не сомневался, что болен; он чувствовал себя глубоко больным – вопрос был только в том, чтобы найти источник заражения.
Он думал, что эта болезнь, ужасная инфекция, пришла к нему извне и привела его в конце концов к доктору Стокстиллу. Возникла ли у психиатра в ходе сегодняшнего первого визита какая-нибудь обоснованная теория? Бруно Блутгельд сомневался в этом.
И, шагая, он вдруг заметил, что все поперечные улицы слева наклоняются вниз, словно город опускается с этой стороны, будто собираясь опрокинуться. Блутгельду стало смешно, потому что он узнал это искажение: всего лишь собственный астигматизм, который обострялся, когда он сильно нервничал. Да, ему казалось, что он идет по наклонному тротуару, приподнятому с одной стороны так, что все вокруг начинало скатываться; он чувствовал, что и сам медленно, но верно соскальзывает, и ему было трудно ставить одну ногу перед другой. Его тоже клонило влево, как и всех прочих.
«Данные, идущие от органов чувств, очень важны, – подумал он. – Не только то, что ты воспринимаешь, но и как это делаешь. – Он усмехнулся на ходу. – Легко потерять равновесие, если у тебя обострение астигматизма, – сказал он себе. – Как же сильно чувство равновесия влияет на наше восприятие окружающей вселенной… слух – это производная от чувства равновесия; это неосознаваемое базовое чувство, лежащее в основе других. Возможно, я подхватил легкий лабиринтит, вирусную инфекцию среднего уха, и поэтому у меня отказывает равновесие. Надо бы этим заняться».
Так и есть, теперь оно – нарушение чувства равновесия – начало сказываться на слухе, как он и предполагал. Просто удивительно, насколько глаз и ухо объединились, чтобы создать целостную картину: сначала исказилось зрение, затем равновесие, теперь он еще и слышит все неправильно.
На ходу он слышал глухое басовитое эхо, создаваемое его собственными шагами, ударами ботинок о мостовую; не резкий, бодрый звук, который могла бы издавать женская обувь, а неясный, низкий звук, этакий рокот, доносящийся будто бы из ямы или пещеры.
Звук был неприятным, он теребил сердце, посылая колебания, которые причиняли самую настоящую боль. Он замедлил шаг, изменил походку, стал следить за тем, как его подошвы соприкасались с мостовой.
Я знаю, в чем тут дело, сказал он себе. У него уже случалось такое в прошлом – в лабиринтах слуховых проходов возникало эхо обычных звуков. Как и нарушение зрения, оно имело простую физиологическую основу, хотя в течение многих лет озадачивало и пугало его. Это было вызвано просто-напросто напряженной позой, напряжением скелета, особенно в основании шеи. И действительно, покрутив головой, он проверил свою теорию, и он услышал, как слегка хрустнули шейные позвонки – короткий, резкий звук, который немедленно вызвал резкие, болезненные отклики в слуховых проходах.
«Должно быть, я сегодня ужасно волнуюсь», – сказал себе Бруно Блутгельд. Потому что теперь в его восприятии происходили еще более серьезные изменения, причем незнакомые ему прежде. Вокруг него начали сгущаться тусклые дымчатые тени, превращавшие здания и машины в замершие мрачные курганы, лишенные цвета и движения.
И где же люди? Такое впечатление, будто он в полном одиночестве с трудом бредет по перекошенному пути вдоль по Оксфорд-стрит туда, где припарковал