Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— А все же жаль уходящего, Мэри, жаль зимы… В мировоззренческом, хочу заметить, смысле. Когда жизнь входит в холодную пору, возникает будто бы поле предопределенности. Как во взбаламученной воде опускается на дно взвесь.

— Не поняла. Что ты имеешь в виду?

— Зима срывает покровы, обнажает скрытое. И, кстати, это неплохо для творца. Жизнь подходит к какому-то краю, застывает в последнем пределе… Хорошо это понимаешь, когда гуляешь бездумно, бесцельно — как мы сейчас. Особенно на природе. Когда видишь, как раскинулись черно-белые земли, ты вообще понимаешь о жизни чуть больше. И осознаешь вдруг, что играешь в какие-то черно-белые клетки… В шахматы, что ли, с самим дьяволом: твоя воля против его замысла.

Раздался пронзительный крик чайки. Не давая осмыслить, ответить, словно уклоняясь от продолжения беседы, Иосиф устремился вперед. Как счастливый волчонок, вскидывал он голову, поставляя лицо береговым ветрам. С нарочитым топотом, как ребенок, пробегал несколько шагов по плотному песку, оглядывался — так дитя оглядывается на мать. Только сейчас и заметила — вновь без шапки. Не уследила. Яков прав: скверная из нее выйдет супруга.

— Раз уж нас вынесло к морю, ответь на один вопрос, Марина. Какая из морских картин у тебя в фаворе? Ведь не мазня же Айвазовского, нет?

Задержалась с ответом, Иосиф изумился не без ехидства:

— Неужели все-таки Айвазовский?

Нет, конечно же не он. Марина смотрела в морскую даль и словно увидела сквозь пелену памяти: стремительные и почти обреченные три лодки, скользящие в огромных волнах. Люди ничком, замершие, словно в молитвенных позах, почти покорившиеся судьбе. И величественная шапка Фудзиямы вдали.

— Пожалуй, «Большая волна в Канагаве» Хокусая.

Хокусай, а не Хокусаи — так называли японского мастера в узком кругу ленинградских художников, — по-свойски, словно речь шла о близком друге.

— Помню такую, соглашусь. Мощь! — сказал он. — Но ты вся дрожишь. Холодно?

Ей стал как-то чужд этот стылый берег, ответила сразу:

— Вернемся домой? Пора выезжать.

Якова застали в дверях. Будто ждал их возвращения, но еще сильнее — и это чувствовалось — Марину. Приятели пообщались сдержанно — с новогоднего вечера в их отношениях возник да так и не исчез холодок. Оглядываясь, Иосиф поднялся наверх. Марина задержалась — было понятно, что Яков хочет что-то сказать.

— Хочу извиниться, Марина, и даже дважды. Наутро после Нового года, я с похмелья наговорил лишнего. Мои экскурсы в историю были неуместны. Кажется, они могли быть восприняты как дурной выпад в вашу сторону. Простите.

— Ну, допустим. А второе извинение за что?

— Собственно, за то, что тянул так долго. Сегодня вот осознал, нужно идти к вам — сейчас или никогда.

— А знаете, что поняла я в эти зимние месяцы? В этом доме вы больше друг Иосифу, чем я. Что вы не заинтересованы, а значит, объективны. И поэтому вы действительно ему товарищ, а я так, скорее…

Бродский зашумел из верхней комнаты стульями и зашумел, кажется, нарочито, — продолжила, переждав бытовой гром:

— Знаете, это важно — взглянуть на себя саму глазами постороннего. Я взглянула. Вашими. И увидела вдруг какое-то плоское, приземленное существо… Будто бы охотницу за своим бабским счастьем. Так это называется, кажется? И тут, скорее, прощения нужно просить мне.

— А вас-то за что прощать?

— Размышляла я над нашей предновогодней беседой. Товарищу, что гремит сейчас наверху мебелью, положен свой путь. И, наверное, вы правы: я — не лучший выбор для Оси. Понимая это, заранее прошу простить: я не готова от него отказаться. Я ведь женщина. Мне они тоже нужны, все эти ситцевые занавески счастья на окнах человечьей любви!

Он странно взглянул, и будто хотел что-то ответить.

— Говорите же.

— Есть люди, Марина, в которых словно бы пылает огненная нить, — за ней-то они и следуют. Имеется она и у вас. Неважно в чем она выражается. Я вам высказывал, да. Не всегда был с вами согласен — да! И все же желаю прислушиваться к себе, кто бы и что вам ни говорил. И пусть горят синим пламенем несогласные — на вашем пути их будет много.

— Отчего вы так решили?

— Много, поверьте. Говорю как один из них.

1.

Комнатушка Ахматовой обставлена была просто. Письменный стол по одну сторону, деревянная кровать по другую, — с темнеющим в изголовье иконным ликом. Горка с разнокалиберными статуэтками, в толпе которых уверенно вышагивала и фарфоровая копия молодой Ахматовой. Список мебели закрывал узкий древний сундук, жавшийся к стене и все равно мешавший дверям. Над ним косо и как-то ненадежно нависала книжная полка желтого дерева, в ее чреве — ряд цветных корешков. Книги стояли так плотно и нерушимо, что, казалось, были вколочены в само ее основание. В комнате много читали: вот томик, разбившийся о поверхность стола, белевший растерянно внутренностями; пара других, запрыгнувших на кровать, страстно прижатых друг к другу телами.

Когда Марину ввели в жилище поэтессы, ей только и оставалось, что знакомиться с обстановкой да книжными жильцами: «Анна Андреевна просила передать извинения — она скоро будет». Пролистала книжку из ближних: итальянское издание стихов поэтессы. Хотелось ощупать статуэтку, но остереглась: в воздухе словно парил предостерегающий глас хозяйки: «Не трогайте здесь ничего, пожалуйста! Хрупкое!» И, конечно, дольше всего она разглядывала закрепленный над кроватью рисунок, запечатлевший Ахматову голой, тощей, юной. Тело своей подружки Модильяни вывел в несколько линий, и, возможно, лишь в пару движений руки. Тоскливо понимала: достичь такого лаконизма ей не дано. На графические портреты ей требовалось обыкновенно два или три сеанса. Каждый занимал несколько трудных часов, в которые она непременно измучает свою натуру. Помучит она и бумагу, на которую выпускала целое облако серых карандашных штришков — с надеждой составить из них в финале то самое, «как живое», лицо.

Сегодня Марине предстояла своя собственная работа над изображением Ахматовой, и как же непросто оказалось этого добиться! Когда покидали весной дачу Бергов, была уверена, что новая встреча с поэтессой не за горами, ведь велела звонить. Однако, голос Ахматовой в трубке звучал отстраненно, а дату посещения следовало обговорить с ее молодой помощницей, «она лучше меня со всем этим разберется». И началось: то у них гости, тянувшиеся бесконечной вереницей, то «Анна Андреевна занята в эту неделю переводами, все сроки вышли», и, конечно же, козырное, «она неважно себя чувствует». Утвердить для визита весенние дни все никак не получалось. Марина подключила к переговорам Иосифа, но даже под его напором удалось договориться, и то предварительно, лишь на июнь. Марина