Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Давайте выражусь так, — сказала Марина, — и это будет правдой: всякий раз я неуютно чувствую себя в людском шуме, в толпе.

— Даже если этот шум состоит из поэтов?

— Тем более, если из поэтов, — ответила почти с вызовом.

Появился вдруг откуда-то, неторопливо прошел мимо них сутулый кот с походкой хулигана — они машинально проследили за ним глазами. Сказала искренне:

— Честно — мне нравятся Осины стихи. И здесь было хорошо — в одиночестве. Сосны, кажется, издают звон, когда на них кидается ветер. Ждала его. А вышли — вы.

— Так мне уйти?

— Сидите уж. А касаемо поэзии… Знаете, мы с Осей бываем в гостях у замечательной пары. Иосиф читает громко. И однажды к нам заявился участковый по сигналу одного бдительного пенсионера, живущего этажом ниже. Мы, дескать, собираемся и хором читаем молитвы. И как, мол, партия и правительство терпят это религиозное мракобесие…Так вот, я почти как тот пенсионер. Порой между мной и словами возникает словно бы стена. И я действительно не люблю эти поэтические гульбища. Скорее, терплю их. Когда читают стихи — быстро устаю и вместо слов начинаю слышать какой-то бубнеж.

— Как это понять?

— Дело во мне. Я бы сказала, что это, вероятно, своего рода слуховой идиотизм.

Он озадаченно промолчал.

— Я не очень хорошо воспринимаю информацию на слух, — пояснила Марина. — Лекции, например… Школу еле закончила, институт — так и не удосужилась. Любые монологи для меня — смерть. И стихи в том числе. Для вас поэзия — это столкновение и гул возвышенных сфер, для меня же она быстро превращается в бессвязное бормотание со сцены. Слова, постепенно слипающиеся в серый бесцветный комок. Поэтому-то не так часто меня можно увидеть на поэтических представлениях. Если и появляюсь — сбегаю при первой же возможности. Надеюсь, с этим разобрались?

— Не знал, что так бывает. И как к этому относится Иосиф?

— Как? Для Оси это словно ножом по горлу. Когда рожден новый стих, на него такое нетерпение нападает. Готов и кота бездомного посадить перед собой — зачитать свеженаписанное. Так важно бывает, чтобы хоть кто-то оценил, высказал ему свое лестное… «мяу». И тут я… со своим слуховым идиотизмом.

— Что же получается? Вы совсем неспособны к пониманию стихов?

— Ну почему же? Очень даже способна. Но стихи мне нужно видеть глазами. Если хотите, чтобы я распробовала слово, дайте мне книгу. Или рукопись в руки. Мне обязательно нужно взять их с бумаги. Люблю прикоснуться к листу рукой, а потом и глазами. И лучше, где-нибудь наедине с собой. Когда читаешь, и никто в этот миг не сверлит тебя нетерпеливым взглядом, — усмехнулась, вспоминая Осю, — ожидая оценки. Стихи, Дмитрий, дело интимное!

Вдруг поняла, что почти краснеет — последняя фраза отозвалась тем разговором у колодца.

За стеной возник шум — Иосиф, кажется, закончил, поэту захлопали. Загорелось и тут же погасло окно в соседнем доме. Но загорелось в другом — и уже не угасало.

— Получается, вы действительно не способны понять исполнение его стихов?

Она невольно задумалась. Дмитрий поспешил добавить:

— Многие находят его уникальным…

— Уникальным? Я ценю его энергетику, ритм. Понимаете? Ты будто слушаешь иностранную песню — и тогда важны не столько слова, как само исполнение…Я ответила? Не продолжайте свой допрос. — Она поежилась. — Зябко! Ваше подношение — принято.

Попыталась было накинуть на плечи тот плед — с первого раза не получилось. Бобышев кинулся помогать — неловко, нетерпеливо — в темноте соприкоснулись ладонями.

— Холодно, да, — сказала тихо, почти глухо. — Пожалуй, вы были правы насчет снегового заряда. В Ленинграде будет буря.

Вдруг остро почувствовала, как он смотрит сейчас на нее из ближней темноты, пугающе недвижим. Сделав мягкое движение бедрами, сдвинулась от него дальше, к краю скамьи — не столько, впрочем, сдвинулась, сколько обозначила это движение.

— Ваше определение, что Иосиф читает стихи как псалмы: пожалуй, вот с этим я соглашусь, — сказал Бобышев.

— Не мое. А того пенсионера, что прислал милицию. И раз мы об этом заговорили… Дмитрий, мой список претензий к поэтам длинный — уж сами напросились!

— Я готов выслушать.

— Всего перечислять не буду. Но взять эти ваши поэтические собрания… Мне они напоминают рыцарские турниры. Так нелепо!

— Почему рыцарские?

— Да потому что за всем этим стоит негласное выяснение места в иерархии, кто главный поэт, а кто пониже. Есть в этом что-то обывательское, не находите?

— Ничуть.

— Говорят, в Москве звание «первый поэт» звучит, скорее, как шутка. А вот у нас в Ленинграде, к сожалению, за него бьются всерьез. И мне не нравится, что Ося участвует в этих тараканьих бегах. Да еще с такой готовностью… Настоящий поэт должен быть выше этого, понимаете?

— Но сегодня одно из таких собраний. Вы все же пришли?

— У меня, Дмитрий, есть причина, — сказала Марина.

— Да, я понимаю.

— Нет, не понимаете. Скажу одно — дело не в Осе. Не в поэзии вообще. Но можно я не буду докладываться полузнакомому человеку? И так много выболтала.

— Прогоняете?

— Прогоню, не сомневайтесь. Но прочтите что-нибудь прежде. Не очень длинное. И поталантливей, пожалуйста.

Глаз Бобышева озорно сверкнул, он продекламировал:

— Но это не ваше.

— Не мое. Достаточно ли талантливо?

— Сквозит совсем уж чем-то древним. И кажется, читали вы с умыслом, а мне, слуховому идиоту, его не понять, учтите.

— Это Альфред де Мюссе, — сказал Дмитрий, и веско добавил, выделяя фамилию: — В переводе Лившица.

— Даже не слышала о таком.

Собеседник заговорил почти возбужденно:

— Переводчик он почти гениальный. Перед войной издал книгу своих переводов французской поэзии. «От романтиков до сюрреалистов». Я все мечтал заполучить экземпляр. Но увы. Библиографическая редкость.

— Если мечтаете — получите. Но я надеялась, прочтете свое.

— Знаете, Марина, лучше всего я читаю со сцены. Мне нужны глаза из зала, много глаз, это бодрит. В этом году выступать буду часто. На рыцарских турнирах, как вы выразились. Да, буду биться за свое место в иерархии, а что делать? Возьму копье подлиннее! Приходите и вы на один из них. Придете?

— Звучит как приглашение на свидание.

— А если даже и так?

— Я только-только вошла в брак по римскому обряду, Дмитрий! Была простой конкубиной, а ныне в статусе: счастливая жена вашего друга. И я намерена чтить наш