Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Так придете? Иосиф там будет наверняка, кстати. Кто-кто, а уж он поэтические чтения не пропускает. Есть у него такая неприятная манера: только соберутся поэты в кучку, как он старается взойти над их главами, залить своим сиянием все вокруг.

— Была я на ваших выступлениях, и вы это знаете. Ведь знаете? Насчет приглашения — подумаю. А теперь ступайте, раз не хотите читать свое… Да, ступайте! Благодарю за понимание. И спасибо за плед.

Дмитрий молча поднялся, со двора вышел в дом. А через время появился и Ося.

— Ты здесь? Ищу тебя везде!

Сел рядом, на место, не остывшее еще от Бобышева, горячо и радостно прошептал:

— Она хочет тебя видеть!

— Кто именно?

И только тут до нее дошло: конечно, Ахматова.

Иосиф провел ее, оробевшую, на второй этаж дачи, и уже перед самой дверью сказал:

— Я почти договорился по твоему вопросу. Детали обговоришь сама.

— Какому?

— Ты ведь хотела ее рисовать?

Хотела. Ой как хотела!

— Она, в общем, почти согласна. Но пожелала прежде тебя узнать, обнюхать, так сказать.

9.

Ахматову доводилось видеть и раньше — высокая, грузная. Конечно, такой она была не всегда. Худая в молодости, с черным взглядом и телом породистой борзой, к старости эта женщина превратилась в полноватую добродушную львицу — королеву если и не зверей, то поэтов.

Впрочем, сейчас в ее облике добродушного не наблюдалось решительно ничего. Полуобернувшись от окна и опираясь на кресло, Анна Андреевна смотрела на нее взором изучающим и, казалось, неприязненным. Сделав шаг, Марина так и осталась у дверей — будто остановленная каким-то внутренним магнитом поэтессы; холодея, ощущала сейчас себя так, словно находилась в дальнем от нее углу, по какой-то бесконечной диагонали — какая бывает под утро в диком сне.

— Нет, не дурна, — снисходительно изрекла, наконец, Ахматова, — не красавица, но ведь и не дурна.

В комнате они были одни, но Анна Андреевна словно бы обращалась к третьему; слегка царапнуло выражение «не красавица».

— Эта чувственность, этот взгляд, это бабское электричество… Скажите, сколько длится сеанс?

— Какой?

— Рисования. Как долго вы рисуете?

— Два-три часа. Если не возражаете.

Поразмыслив, поэтесса спросила:

— А разговаривать можно? Разрешите? С вами, конечно. Вас это не отвлечет от творческого процесса? — И как-то просто добавила: — Вот Модильяни, когда позировала, мне запрещал.

— Конечно, можно!

Взгляд Анны Андреевны потеплел, сказала уже мягче:

— Не торопитесь соглашаться. Я говорлива порой без меры. Могу брякнуть лишнего, уж не обессудьте. Хотела бы уточнить: наши разговоры должны остаться строго между нами.

С некоторым беспокойством посмотрев на дверь, она добавила:

— О них не стоит знать даже Иосифу.

Удивилась, но виду не подала:

— Да, мой Ося ничего не узнает. Обещаю.

Анна Андреевна сказала вдруг властно, безапелляционно:

— Он — не ваш! Он принадлежит поэзии. Это главное, что вам предстоит о нем понять.

Марина замерла. С раздражительностью кивнув на дверь, пожилая женщина продолжала:

— Все эти люди, там, на даче, величающие себя поэтами… Они приходят учиться к старой и якобы мудрой, да только не их мне нужно учить. Талантливые и не очень, каждый пройдет своей дорогой… Кого бы я научила — так это их жен и подруг. Собрать бы их всех в одном классе с партами да рассказать, как правильно быть с поэтом, как жить с ним, не спугнув его дара, как нести, удержать этот тяжкий крест. Вы еще не передумали?

— Что именно?

— Рисовать меня. — Добавила мягче: — Видите ли, поэт — это особое состояние жизни, и это важно понимать, ох как важно.

— Анна Андреевна, для меня это величайшая честь. Писать ваш портрет всегда было мой мечтой!

— Ну, хорошо, хорошо. Честь так честь. А теперь идите. Ступайте, пока я не наговорила тут лишнего. Нет, стойте, спрошу еще: вам понравился вечер? Кто-то запомнился?

И можно было вспомнить о ком угодно, но в памяти всплыл почему-то тот старик-графоман с чудовищными стихами — верно, физик и друг хозяина дачи. Как еще он мог сюда попасть? Комментируя его вирши, Марина не удержалась от смешка — осеклась под жестким взглядом Ахматовой.

— Плохие стихи? Графоман?! — возвысила поэтесса голос. — А теперь послушайте вот это…

Она задумалась, будто перебирая в памяти листки невидимой рукописи. Вскинула подбородок и прочла несколько строф — ошеломительных, ярких, какие могла писать только юность. Читала, молодея голосом, на глазах превращаясь из Анны Андреевны просто в Анну. Закончив, взглянула требовательно:

— Что, скажете — плохая поэзия?!

— Нет, — Марина покраснела. — Эти действительно прекрасны. Но…

Запнулась, не зная, что сказать. Вместо нее продолжила Ахматова:

— Этот человек — мой старый друг. В поэтическом отрочестве он был прекрасен. — Тяжело помолчала, будто не зная, как сформулировать: — Знаете, у некоторых не получается войти в возраст достойно. Они дурно выглядят в летах. Так же и у поэтов — у некоторых не получается стареть. Точнее — их поэзия стареет вместе с ними, я бы даже сказала, чудовищно дряхлеет.

— Но почему так, Анна Андреевна?

— Почему? Почему… Вот на ваших сеансах и обсудим. Идите уже. Я устала. Как вернетесь в Ленинград — жду звонка.

Незаметно про себя выдыхая — справилась! — Марина почти бегом бросилась вон из комнаты.

10.

Прокричал вороньим гаем март. Закончились их дачные дни, собраны были вещи — на жилище, как занавес, опустилась усталая пауза. В час перед отъездом Иосиф предложил выйти к морю, — «попрощаемся, Мэри, со стихиями».

Вошли в лесополосу, ведущую к водам, и на Марину сошло вдруг умиротворение: как если бы оказалась в давно забытой точке покоя. Будто сошли с электрички на пустынной станции с ее медленным воздухом, и вот уже замедляются собственные шаги. Их вынесло к берегу, как выносит волна пару щепок — но с другой, сухопутной его стороны. И вставал вопрос: что сейчас перед ними? Край моря или суши?

Кажется, их отношения приблизились к важной границе; и то счастливое, что утвердилось в их жизни за последний год, могло быть смыто внезапным штормом. Что это за шторм? И не она ли сама окажется его причиной? Прав ли был Яков, когда утверждал, что Иосифу нужна другая? Припомнила, впрочем: не говорил этого впрямую, но, конечно же, имел в виду.

А может, и не шторм угрожает кораблю — а солнце и штиль, от которого впадают в отчаяние даже самые сильные паруса?

Зимний покров еще лежал кое-где на пляже. Вдоль береговой линии тянулись нагромождения льда, но море уже пробуждалось, прорывалось одиночной волной, пытаясь достать до талого снега.

— Вот и