Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

И тут озарило — Ося на улице: вышел, конечно, покурить.

Спустилась по ступенькам в набежавшую ночь. Повернув голову на смутно прозвучавшие голоса, мягко вошла в тень, тянувшуюся вдоль стены. Заметила, наконец, знакомый облик у колодца, лицо подсвечено огоньком сигареты. Иосиф стоял без шапки, лишь пальто накинуто на плечи. Покуривая, затягиваясь, и тут же выкашливая дым, он был почти недвижим в застывшем воздухе. Бобышев, конечно же, стоял рядом. Вернуться ли? Выйти ли к ним? Собиралась уже присоединиться, как прозвучало ее имя — и вжалась похолодевшей спиной в стену.

— …я словно волчицей овладеваю. Сколько бы ни было у меня женщин… Но Марина — она одна такая, понимаешь? Одна. Я уже в ней, а она все еще рычит и бьется, пытается уйти из-под меня. А когда оборачивается — взгляд как хлыстом по лицу.

Иосиф, смело обнажив перед другом горло, пускал в темное небо струйку дыма.

— А на вид тихоня.

— Застенчивая, да. Но это пока не ляжет в постель. И знаешь ли, тот самый момент ее перемены. От застенчивости к одержимости, а после от огня к податливости — и волнует-то больше всего… И волчица твоя укрощена, и пусть в ней ходит еще дрожь, и она хватает зубами подушку, но ты уже становишься с ней единым куском плоти…

Марина была почти оглушена. И вот еще что: совершенно не узнавала себя в этом описании. Неужели такова и есть?

Было ясно одно — появиться сейчас перед ними не сможет. Ступая тихо, пошла обратно вдоль стены, унося подслушанные слова, горячие, подступающие под горло; шла осторожно — как бы не расплескать. Мужские голоса, удаляясь, бубнили все тише, но еще пару раз в затылок, мягким камешком, вдарило собственным именем — словно окликая, Иосиф продолжал свой бесстыдный мужской монолог. И от этого было больно, было стыдно, было сладко — будто нагая, в эту минуту, она стояла пред ними обоими.

В дом вернулась в смятении. Разговор поразил, но решила сразу: не будет Иосифу высказывать. Будто и не было ничего. Негоже протестовать, ругаться. Да, неприятно — переживала молчаливо, тягуче, про себя. Поглядывала на двери, ждала, когда же эти двое, наговорившись, вернутся. Усмехалась вглубь себя — надо же… Мнила себя его музой, чем-то воздушным, а он обрисовал ее несколькими штришками, хлестко, брутально, размякшую от проникновения мужской плоти. Она будто впервые увидела себя со стороны, с раздвинутыми ногами, под ним; увидела с той стороны, о которой и не задумывалась.

Было в этом разговоре и нечто, царапнувшее еще там, у стены, и оно не давало покоя сейчас: странное поведение Бобышева. А именно его неподдельное, жадное, заходящее за пределы дружеского участия, внимание к интимным штришкам рассказа; и будто бы интереса к ее телесности. Вспоминала, как задавал какие-то вопросы, быстро и точно уточняя. Было неприятно, но и тягуче-сладко одновременно: как если бы была сукою и ее обнюхивал чужой кобель. Странно было и то, что Иосиф этого не понимал, охотно делясь их постельными сценами с чужим человеком.

Когда мужчины вернулись, Бродский сразу кинулся к поэтам, в их беседы — будто и не было Марины, будто и не о ней сейчас говорил. А вот Бобышев сразу отыскал ее взглядом. Не глядела в его сторону, но внимание ощущала. И он все смотрел, смотрел — чувствовала, как неотвратимо заливает краской лицо.

Нет, не могла она сейчас находиться в одном помещении с этими двумя. Они в дом — стало быть, она прочь. Стараясь быть незаметной, скользнула, за спинами других, в прихожую, накинула на себя, как броню, пальто Бродского — хранившее тепло его разговора — и снова выскочила во двор, в спасительную его пустоту.

Когда закрывала за собой дверь, уловила краем уха — Иосиф читал стихи.

8.

Ясная ночь, во власти полнолуния: часть дворовой территории была уже поедаема тьмою, но другая — еще отдана свету. И все же устроилась в тени, на ближней скамье у веранды: хотелось быть незаметной, скрыться от чужого внимания. Сидела, почти наслаждаясь — и кажется, та минута была долгой.

За спиной скрипнула дверь. Обернулась не сразу — согласно девичьему этикету, нельзя это делать тотчас. И уже понимала, кого увидит. Была уверена: Ося. Наконец-то вспомнил о ней, после гадких своих разговоров, вспомнил, выйдя из гула своих стишков…

Но с крыльца сошел другой — Бобышев, встал у скамейки в нерешительности, в руках плед.

— Я все гадал, Марина, где вас искать…

Раздумывала, вступать ли в разговор. И как вообще реагировать на Осиного дружка после тех липких бесед у колодца? Стыдно, подслушала — но ведь и приятели хороши. Нехотя ответила:

— Зачем же вам меня искать?

— Вы ведь у Бергов обосновались? Хотел заглянуть в гости — но прежде решил спросить разрешения у хозяйки.

Ответила почти грубо и сделала это намеренно:

— Если вас и вправду интересует мое мнение, то не стоит.

Надеялась, кажется, что после этих слов Бобышев уйдет. Но он продолжал стоять, пауза затянулась, и тогда Марина сдвинулась, освобождая на скамейке место. Вышло машинально, как-то само собой. С готовностью подсев, он вдруг сказал:

— Возможно, показалось. Но вам ведь не нравятся его стихи?

— Его — это кого?

— Джозефа, конечно.

Была в этом утверждении и какая-то самодовольная нотка, словно за этим выводом должен был последовать и другой, довольно очевидный.

— Вы ведь почти от него сбежали, Марина. Я вот решил донести до вас утеплитель, — он потряс пледом. — Утром держал в руках метеосводку. На Ленинград с полюса идет снеговой заряд.

Он попытался было ее укрыть — отстранилась, и довольно резко, но плед приняла.

— Спасибо. Это лишнее. И вы в них верите?

— В прогнозы синоптиков? Верю. У меня друг на метеостанции работает.

— Вы поняли мой вопрос.

— Вы про вирши Оси?

— Мне они нравятся, его стихи. Да, нравятся. Даже очень.

В его ответном молчании чудилась усмешка.

— Я вас знаю совсем немного, — наконец сказал он. — Но сижу здесь с вами — а вы другая!

— И какая же?

— Кажетесь тихоней. Притаитесь, как мышь, за спинами других. А тут…

— А тут?

— Ум, обаяние. Почти готовы дерзить.

Не прогнать ли его? Взглянула искоса, оценивающе — и все же не сдержала улыбки. Он оживился:

— Так почему все-таки сбежали? Устали от стихов?

Ответила почти со стоном:

— Позвольте, проясним. Я не сбегала.

Дмитрий кивнул медленно, со степенностью,